«Это было», — сказала Память.
«Этого не могло быть», — сказала Гордость.
И Память сдалась».
Фридрих Вильгельм Ницше

Аннотация. Авторы рассуждают о терапевтическом значении припоминания, а также роли контрпереносных ассоциаций аналитика в клиническом психоанализе, обращаясь к научной мысли и собственному практическому опыту. Отмечены аргументы, ограничивающие влияние припоминания на ход лечения и некоторые возможности реконструкции, основанной на регредиентном опыте аналитика.


Линия развития роли припоминания в психоанализе подобна древнегреческому орнаменту — меандру. Точка начертания лежит в работах Зигмунда Фрейда, где воспоминание является основой исцеления, далее она переходит в дихотомии различных психоаналитических школ, перерождаясь в теории объектных отношений Мелани Кляйн и продолжаясь в работах современных авторов: Томас Огден, Антонино Ферро, Сезар Ботелла. Они, как и многие другие, задаются вопросом: «Возможно ли «припомнить» то, что не имело осмысления?». Наш взгляд на аргументы авторов описан в данной статье.

При прочтении материала Тильманна Хабермаса, который явился источником вдохновения для этого сообщения, а также обращение к многоголосию других авторов, ассоциацией явился ветхозаветный сюжет суда царя Соломона. Довольно известна история двух женщин, которые просили рассудить их, принеся одного младенца, и каждая утверждала, что это ее ребенок и она его мать. Соломон же предложил взять этого живого младенца и разделить поровну, отдав каждой женщине по части мертвого. Так, в нашем представлении, терапевтическое значение припоминания в клиническом психоанализе стало тем самым «младенцем», о котором ведется спор, и при принятии определенных точек зрения искатели истины рискуют получить лишь «часть мертвого младенца». Мы же начнем рассуждать не о том, кому отдать «младенца» и стоит ли его, разделив, «убить», а попробуем приблизиться сквозь путь припоминания в психоанализе к его терапевтическому значению.

Припоминание, как часть теории психоанализа, явилось на самой заре. До сих пор, мы, как и многие из наших коллег и пациентов, цитируем Фрейда, используя его метафору об археологе, раскапывающем прошлое слой за слоем, чтобы восстановить событийный ряд в памяти пациента. Изначально считалось, что в таких «раскопках» раскрываются вытесненные травматические события и происходит эмоциональное переживание замкнутого в них аффекта, что нейтрализует компромиссное невротическое образование. Но, стоит заметить, что терапевтическая значимость припоминания, несмотря на такую слаженную конструкцию, самим отцом-основателем в последующем была значительно уменьшена, когда, обозначив главным источником невроза интрапсихический конфликт, Фрейд переместил травматические переживания на задний план. Стало важным не то, что происходило на самом деле, а то, к чему это, имевшее место в реальности или смутно пережитое, (или страстно желаемое) в детстве, в итоге привело. Детские воспоминания, искаженные психическими защитами, встали в один ряд со сновидениями и симптомами. В более зрелой теории Фрейда роль припоминания уже не столь однозначна: «Воспоминания о прошлых впечатлениях и переживаниях могут, в принципе, храниться в неизменном виде. Однако, обычно так не происходит из-за бессознательных желаний, связанных с элементами памяти, которые приводят к ее смещениям и вытеснениям. Таким образом, восстановление воспоминаний связано с судьбой желаний, определяемых влечениями» [2].

С точки зрения этого утверждения, интересен рассмотренный в статье Сезара Ботеллы «О припоминании: понятие памяти без воспоминаний» случай его пациента. Серж делится воспоминанием о том, как в возрасте 6-7 лет он был изгнан среди ночи из родительской кровати. И стоит заметить, что, во-первых, для воспоминания становятся доступны лишь эпизоды его эдипального периода; а во-вторых, самостоятельно Серж воспроизводит только ту часть данного воспоминания, в которой «отец грубо вытащил его из постели и отправил в собственную спальню». Вторая же часть, в которой мать и сама была рада побыть в постели с мужем без ребенка, становится доступна: в аффекте Сержа (его беспокойное состояние после уменьшения числа сессий) и контрпереносных ассоциациях аналитика (песня о веселой вдове), с последующей интерпретацией. По мнению автора, кроме припоминания существенную роль здесь сыграла регредиенция аналитика, без которой лечение не получило бы благополучного исхода [2].

Что, если вернуться к метаморфозам терапевтической роли припоминания? Оно менялось так же, как менялся сам психоанализ. По мере становления, понимания и принятия понятия контрпереноса, как основного рабочего аналитического инструмента (Хайнрих Ракер, Паула Хайманн), а также в ходе дальнейших исследований переносно-контрпереносного взаимодействия, постепенно оно актуализировалось как основной терапевтический приоритет в развитии аналитической техники [9]. Все более тонкое и нюансированное восприятие и формулировка процессов, разворачивающихся в динамике терапевтического отношения, также сливались с возникающим биографическим материалом. Как известно, воспоминания невозможно понять вне контекста их возникновения, но возникновение воспоминаний направляется развивающейся бессознательной динамикой в отношениях переноса-контрпереноса.

Ограничение терапевтической роли припоминания рассматривается и при изучении проблемы психического пространства в психоанализе. Недостаточность психического (триангуляторного) пространства, как главного условия для обсуждения воспоминаний и их интерпретации, может ограничивать наши возможности. Так Рональд Бриттон предполагает, что, если человеку удается обрести такое триангулярное пространство, это наделяет его структурой, необходимой для интеграции субъективного и объективного восприятия первичного объекта. Если триангулярное пространство уплощается или распадается, субъективное и объективное видение перестают быть различимыми, человек теряет способность различать идею события и само событие или он может иметь раздвоенное параллельное видение любой ситуации, когда нечто кажется и истинным, и ложным одновременно. Также, если брать во внимание ранние травмы, повлекшие за собой расстройства психики, то в данных случаях автобиографический материал может быть в значительной мере искажен и неправильно представлен из-за процессов расщепления. Причем расщепление имеет место и при невротической структуре личности, когда в воспоминаниях фигура одного из родителей игнорируется как холодная, жестокая или даже садистическая, другая же – идеализирована и непогрешима [4].

В случаях тяжелых пограничных расстройств возможно наблюдать интересное состояние, которое называется ложным воспоминанием (false memory syndrome). Такой пример описывает Отто Кернберг. Так пациентка имела соматические симптомы и была убеждена, что ее память хранит историю, связанную с сексуализированным насилием со стороны отца. Психотерапевт, которая работала с этой пациенткой, пояснила ей, что не ее задача верить или не верить воспоминаниям, рассказанным пациенткой. Намного больше ее занимает возможность помочь пациентке в познании того, насколько прошлое определяет теперешние реакции пациентки. Психотерапевт пыталась путем разрешения проблем пациентки в ситуации «здесь-и-сейчас» объективно помочь оценить свое собственное прошлое и найти свою собственную адекватную установку по отношению к воспоминаниям и своей семье [5].

Что касается упразднения роли припоминания в теории объектных отношений, основоположницей которой была Мелани Кляйн, представившая свой взгляд на психоанализ Зигмунда Фрейда. Она, как и ее последователи, поместили источник невротического конфликта в первый год жизни субъекта, что само по себе уже заметно ограничивает использование автобиографических данных анализанта. Конечно, Кляйн и ее коллеги работали прежде всего с детьми и младенцами, но и в психоанализе взрослых пациентов в рамках кляйнианской школы терапевтическая деятельность превратилась в анализ внутренних объектных отношений в «здесь-и-сейчас» переноса-контрпереноса. При бессознательном формировании отношений между анализантом и аналитиком внутренний мир анализанта передается как тотальная ситуация из прошлого в настоящее. Фактом становится, что настоящее — это функция прошлого. Настоящее и прошлое переплетены при интерпретации переноса в «здесь-и-сейчас» аналитической ситуации. В теории объектных отношений реконструкция служит лишь цели передавать пациенту ощущение его непрерывности и индивидуальности. Как сказал Вернер Болебер: «После признания контрпереноса психоанализ сделал следующий шаг от прошлого к «здесь-и-сейчас» аналитического отношения. Воссоздание в памяти биографии, таким образом, утратило свое центральное терапевтическое значение. Восстановление в памяти и реконструкция прошлых событий из биографии пациента были маргинализованы и классифицированы как обладающие вторичной терапевтической важностью в большинстве современных концепций лечения» [2].

Если обратится к социальным наукам в целом, то, например, Болебер, цитируя Вельцера и Марковича, пишет, что свидетельства очевидцев часто имеют весьма слабую связь с историческими событиями, о которых они якобы свидетельствуют, что легко объяснить с точки зрения нейронаук: ложные воспоминания субъективно ощущаются точно так же, как истинные, и похожим образом перерабатываются. Это имеет фундаментальное значение для того, что в социальных науках следует понимать под «биографическим интервью»: явно не то, что отражает действительность в прошлом, а то, что в любом случае является сегодняшней точкой зрения на нечто, что кажется кому-то пережитым им [1].

И даже если прицельно взглянуть на уникальность психоанализа и феномен контрпереноса, то стоит помнить, «…что психоаналитический метод показывает историческую истину (психическую действительность), а не физическую истину, которая недостижима в своей бесконечной изменчивости. Каждый из нас хранит комплекты воспоминаний и убеждений, которые, будучи пропущенными через многочисленные теории, регулируют наши отношения с миром. Цель анализа — «не корректировать факты из прошлого, а вновь концептуализировать их» [7].

Выходит, мы не можем доверять припоминанию в плане исторической правды, но, как пишет в своей статье «Грезы о чужом прошлом: почему припоминание может по-прежнему сохранять актуальность для психоаналитического лечения — по крайней мере в некоторых традициях» Тильманн Хабермас, значение имеет подлинность переживаний. При этом автор рассуждает о значении подлинности переживаний и исторической правды, происходящих в анализе осознаний, которые могут не совпадать, так как собственные довербальные (аффективные, сенсорные и иконические) мнестические следы человека не совпадают со следами символизации события, полученной от окружения или в результате значительного преломления бессознательными желаниями и защитами [8].

Восстановление исторических событий, по мнению ученого, позволяет укрепить тестирование реальности и лучше себя понимать. При этом подлинность собственных следов довербальной памяти может мучительно продираться сквозь символизацию, данную окружением. Желая быть названным и услышанным, иметь свое место, подлинное переживание возвращается вновь и вновь навязчивым повторением. Яркий тому пример — навязчивое переживание Сержа, пациента Сезара Ботеллы, — мучительное ощущение «утраченного рая», которое в анализе постепенно символизируется цепочкой воспоминаний, восходящей к вероятной депрессии матери на первом году жизни пациента, о чем аналитик догадывается только через внесение в анализ собственных контрпереносных ассоциаций. Так в одной из сессий аналитик заметил, что пациент использовал слово, которое обычно не используется в данном контексте, но имеет и другое значение. Разбираясь с различными значениями слова, он отметил свою контрпереносную ассоциацию — «медицинская сумка», о чем и сообщил Сержу, благодаря чему, в процессе дальнейшей работы и было сделано допущение о депрессии и попытке суицида матери пациента [3].

Тильманн Хабермас подчеркивает значимость регредиентных контрпереносных ассоциаций, за которыми аналитик наблюдает также, как и за ассоциациями анализанта, пытаясь понять, что они могут означать в биографии пациента. Производное от невербальных аффектов — такое, как «медицинская сумка» или «песня о веселой вдове» в грезах Сезара Ботеллы — должно быть установлено прежде, чем ему через реконструкцию будет дан какой-то исторический смысл, объяснение [8].

Из практики нам известно, что облегчение симптомов или душевных страданий зачастую происходит не только после воспоминания реальных событий, но и от осознания неких моментов, как, например, «моя мать меня не хотела» или «я боялся быть похожим на отца», пришедших из ниоткуда, не имея под собой никаких исторических сведений. Реконструкция, как и припоминание, лечит связь аффекта и представления — связь переживания и события, которое его вызвало. Достраивание исторического контекста аналитиком и связывание его с переживаниями пациента происходит подобно тому, как окружение ребенка формирует его представление о происходящем, то есть не имея гарантий истинности события, но выступая в пользу подлинности переживания автора, которым в анализе теперь уже является пациент.

Таким образом, в пользу припоминания приводятся два основных аргумента: во-первых, достижение психической обработки через облечение переживаний в слова и связь с автобиографическим повествованием, что избавляет травматические переживания от необходимости навязчивого повторения; во-вторых, объяснение сложившихся паттернов отношений и действий ситуацией их формирования.

Размышляя о припоминании, реконструкции и регредиенции с точки зрения их терапевтической роли, мы пришли к пониманию психоаналитического процесса как сотворчества анализанта и аналитика, что заставляет в очередной раз задуматься о влиянии личности и посыла аналитика. Так, у человека есть окружение и в каком-то смысле «историческая правда» у каждого из окружения своя, а подлинность переживания относительно себя самого только одна и принадлежит она самому человеку. И здесь возрастает ответственность аналитика в том, чтобы помочь уловить и отразить эту подлинность, а не навязать еще одну из «правд». Становится очевидно, почему важны слова самого пациента, смысл и отношение придаваемые аналитиком, который, озвучивая собственные грезы о прошлом анализанта, участвует в трансформации и реконструкции автобиографии пациента и его самовосприятия в этой истории, которая началась задолго до встречи со своим аналитиком, но которая, в своем новообретенном качестве, будет храниться внутри, поддерживая или нарушая дальнейший рост.


Библиографический список:

1. Болебер В. Воспоминание и историзация: трансформация индивидуальной и коллективной травмы и ее межпоколенческая передача. Журнал Практической Психологии и Психоанализа [Электронный ресурс]: https://psyjournal.ru/articles/vospominanie-i-istorizaciya-transformaciya-individualnoy-i-kollektivnoy-travmy-i-ee/. — (дата обращения: 20.04.24).

2. Болебер В. Воспоминание, травма и коллективная память: Битва за память в психоанализе // Высшая школа экономики [Электронный ресурс]: https://psychoanalysiskharkov.com/. — (дата обращения: 20.04.24).

3. Ботелла С. О припоминании: понятие памяти без воспоминаний // Международный психоаналитический ежегодник: Шестой выпуск. Избранные статьи из «Международного журнала психоанализа» – М.: Новое литературное обозрение, 2017. — С.163-193.

4. Кадыров И.М., Широкова О.С. Исследование психического пространства в психоанализе // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Психология и педагогика. — 2008. — №1. — C. 21-27.

5. Кернберг О. Личностное развитие и травмы (В: Расстройства личности – теория и терапия (PTT), 1999, том 3, выпуск 1, стр. 5–15) https://oedipus-online.de/index.php/kernberg-artikel-1999/ — (дата обращения: 20.04.24).

6. Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу / Пер. с франц. Н.С. Автономовой. — М.: Высшая школа, 1996. — 623 с.

7. Россохин А. В. Коллизии современного психоанализа: от конфронтации подходов к их динамическому взаимодействию (эволюция теории аналитической техники) // Журнал клинического и прикладного психоанализа. — 2022. — № 2. — Том III. — C. 49.

8. Хабермас Т. Грезы о чужом прошлом: почему припоминание может по-прежнему сохранять актуальность для психоаналитического лечения — по крайней мере в некоторых традициях // Международный психоаналитический ежегодник: Шестой выпуск. Избранные статьи из «Международного журнала психоанализа» — М.: Новое литературное обозрение, 2017. — С.210-225.

9. Этчегоен Г. Контрперенос [Электронный ресурс]: https://www.psychol-ok.ru/lib/etchegoyen/kontr/kontr_01.html — (дата обращения: 20.04.24).


Авторы: Дьякова Анастасия Владимировна, Коновалова Мария Александровна


Анастасия Дьякова

психоаналитически-ориентированный психолог, dyakova_psychoanalyst@inbox.ru


Мария Коновалова

психоаналитически-ориентированный психолог, mk071299@mail.ru

Добавить комментарий