Чтобы ребенок чувствовал себя любимым, нет необходимости целовать его, достаточно правдивого слова. Это любовь, опосредованная словом, и она позволит ребенку достигнуть расцвета и стать источником желания другого.
Франсуаза Дольто
Ребенок как часть семейной системы
Еще Анна Фрейд в своей работе «Норма и патология в детстве» предупреждала об опасности «адультоморфизма» или взрослоцентрического подхода при анализе юных пациентов. Между тем, большинству родителей, приводящих своего ребенка к психотерапевту, свойственно игнорировать тот факт, что психика ребенка, его роль в обществе и семье значительно отличаются от таковых у взрослого человека. Ломать игрушки, капризничать или проявлять агрессию юного пациента заставляет не эгоизм или месть, а например попытка исследовать границы своего «Я» в целях решения задач сепарации [1, c.12, 19]. Особенно важна роль, которую ребенок занимает внутри семьи, а с учетом того, что зачастую эта роль является жестко навязанной, задача помощи юному субъекту расширяется до задачи помощи всей семейной системе, и в первую очередь родителям.
Указания на неотделимость происходящего в психической реальности ребенка от ситуации в семье обильно встречаются в различной психоаналитической литературе. Мод Маннони в своей книге «Ребенок, его “болезнь” и Другие» указывает на то, что при рождении малыш бессознательно назначается на определенную роль, например он может компенсировать депрессию матери, или стать «судьёй» в семейных спорах [6, c. 5–6]. Своими симптомами ребенок отыгрывает вытесненный из супружеских отношений материал [6, c. 11]. Вивьен Грин в своей работе «Терапевтическая работа по созданию у родителей нового образа ребенка» пишет, что, становясь «контейнером» для отщеплённой части родительского Эго ребенок продуцирует симптом в результате перегрузки чужим психическим материалом [5, c. 34]. Деструктивное поведение подростков, по мнению Франсуазы Дольто, это не только влияние гормонального фона, но и системная реакция на удушающий контроль со стороны родителей и общества. В своей книге «На стороне подростка» Дольто указывает на необходимость «мутации» всей семейной системы, для преодоления ригидного родительского поведения, пытающегося удержать подростка в детском состоянии [3, c. 12].
Уже из этого краткого обзора очевидно, что роль родителей в терапии ребенка, независимо от его возраста, не сводится к оплате услуг специалиста. Цель этой статьи — разобрать основные задачи, решаемые терапевтом при первом обращении и на начальном этапе работы с юным пациентом и его родителями.
Первичное интервью и деконструкция родительского запроса
Клиническая практика показывает, что первая встреча с ребенком и родителями — это не просто сбор анамнеза, но и полноценное терапевтическое вмешательство, необходимое для выявления и разработки стратегии преодоления деструктивных защитных механизмов семьи. Довольно часто родители приводят ребенка как некий «испорченный объект», сбои в работе которого начали приводить к дестабилизации всей семейной системы. Чтобы вернуть ребенку субъектность и создать «миф» о причинах, побудивших к началу терапии, Франсуаза Дольто предлагает задать следующие вопросы: «Что вы сказали ребенку о причинах вашего визита к психотерапевту? Что вы сказали ему сегодня, отправляясь на первый сеанс? Что сказал ребенок в ответ на ваше сообщение?» [4, c. 63]. Ответ поможет вскрыть особенности языкового поля, в котором существует ребенок и развивается его симптом. Не стоит, впрочем, надеяться, что в этом сообщении будут озвучены причины расстройства. В данный момент они еще не вербализуемы, и именно ребенок своим телом или поведением «рассказывает» то, о чем молчат взрослые. Крайне важно распознать и отцовскую метафору в сообщении матери. От того, в каком виде образ отца присутствует в её языковом поле, зависят шансы на успешную сепарацию юного субъекта.
Создание прочного рабочего альянса с родителями — важная задача первого этапа терапии. Его прочность напрямую зависит от того с каким аффектом сталкиваются родители. Например, чувство вины является довольно продуктивным, так как запускает реактивные механизмы и часто трансформируется в искреннее желание помочь ребенку через сотрудничество с терапевтом. Чувство стыда, напротив, часто носит разрушительный характер [5, c. 8]. Вызванные им ощущения нападения и осуждения со стороны аналитика, продуцируют тяжелое сопротивление терапии, которое, впрочем, может быть смягчено успешным контейнированием данного аффекта со стороны специалиста.
Завершением формирования рамки, в которой будет проходить терапия, является проведение демаркационной линии между пространством кабинета и семьёй. С родителями в присутствии ребенка «заключается договор» об абсолютной конфиденциальности всего что происходит в терапии [4, c. 72]. Это правило не только создаёт безопасную для ребенка среду, но и является актом символической кастрации родительской вседозволенности. Возможно, впервые между родителями, в первую очередь матерью, и ребенком возводится непреодолимая стена, за которой начинает формироваться независимый субъект. При этом такая хирургическая сепарация может создавать невыносимое чувство тревоги у родителей, которое часто усугубляется изменением поведения и характера ребенка. Родителям начинает казаться что терапевт «украл» их любимое чадо, и вместо того, чтобы исправить его и восстановить гомеостаз семейной системы, создаёт разрушающего семью монстра. Для снижения этой тревоги и родительского отыгрывания, часто приводящего к прерыванию терапии, существуют различные техники, описанные ниже.
Техническая роль родительских записок и консультаций
В идеальном для аналитика варианте родители сами находятся в индивидуальной или парной терапии. Это сводит к минимуму возможность прерывания анализа, облегчает трансформацию как семейной системы в целом, так и каждого из её членов, в частности. Но даже такой вариант не исключает необходимость периодической работы детского психотерапевта с родителями. Например, предлагаемая Франсуазой Дольто техника родительских записок даёт аналитику представление об объективной реальности, в которой существует ребенок, а также помогает работать с его сопротивлениями и отыгрываниями. Записки обычно передаются через ребенка, содержат краткую информацию о произошедших между сессиями событиях, и являются односторонней связь родителей с терапевтом. На основании их содержания аналитик может корректировать работу на сессии, либо, в случае необходимости, пригласить родителей на родительскую встречу. Такой метод коммуникации позволяет смотреть на изменения в поведении ребенка глазами родителей и лучше контролировать ход терапии [4, c. 67-68].
Но наиболее продуктивным и информативным методом работы все-же остаётся очная консультация. Хотя у такого метода есть много нюансов, которые обязательно следует учитывать. Прежде всего аналитику необходимо чётко понимать, что он проводит родительскую встречу, а не терапию, если, конечно, это не было ранее оговорено с родителями. В центре обсуждения таких встреч всегда должен быть ребенок, его переживания и проблемы [5, c. 38]. Для терапевта это становится замечательной возможностью стать свидетелем процессов, которые привели к возникновению симптомов маленького пациента. Часто ребенок неосознанно превращается в проекцию родительских идеалов или страхов. Взрослые не помогают в преодолении фобий или навязчивых ритуалов, а наоборот способствуют их укоренению. Бывает, что подобное влияние оказывается настолько велико, что без терапии одного или обоих взрослых сложно добиться значительного прогресса в терапии ребенка. Однако здесь легко впасть в заблуждение относительно первичного носителя симптомов, как пишет Анна Фрейд особенно заботливые матери часто принимают «активное участие в поддержании защит, скрывая таким образом состояние болезни ребенка» [1, c. 38].
Обсуждения, проходящие в процессе родительских встреч позволяют коснуться большого количества важных для родителей тем. Например, снизить чувство вины за собственную несостоятельность, вернуть родителям их собственный детский опыт, позволяющий глубже понять телесные и эмоциональные ощущения, испытываемые ребенком, вовлечь взрослых в партнерские отношения и стимулировать их исследовательский интерес и рефлексию по отношению к поведению ребенка. Но одной из важнейших целей, на которых стоит сфокусироваться во время проведения консультаций является помощь в вербализации вытесненных семейной системой представлений, оказывающих разрушительное воздействие на всех её членов.
Дефицит вербализации как причины страха и агрессии
Довольно наглядно отсутствие эффективной коммуникации можно рассмотреть на примере того, как взрослые формулируют те или иные запреты и ограничения для ребенка. Запрет на действие, не должен быть обусловлен только наказанием. Такой запрет, без объяснения причин его возникновения, создаёт у ребенка ощущение, что он вещь «которая представляет опасность сама для себя». При этом родитель часто остаётся в состоянии «бога», над которым неподвластны ограничения реальной жизни [2, c. 35-37]. Например, требование не кричать на родителей, и одновременные ежедневные скандалы между отцом и матерью, внушает ребенку что ограничение на проявление эмоций для него является неким «законом каприза» взрослых, а не нормой, принятой в обществе. Дольто указывает что «все запреты имеют для ребенка смысл только в том случае, если то же самое запрещено и для родителей». Анализ таких запретов, их причин, и реакций на них юного субъекта может помочь родительской паре в налаживании более эффективного взаимодействия с ребенком, что уже само по себе способно нивелировать множество дезадаптивных паттернов поведения.
Одним из явных маркеров того, что в семейной системе существуют трудности с вербализацией является аутоагрессия и, в частности, самоповреждающее поведение ребенка. Мод Маннони в своей книге «Ребенок, его “болезнь” и Другие» разбирает случай Роберта, юного пациента Франсуазы Дольто. Ребенку, бывает крайне трудно выразить вопрос языком, если со стороны матери ответ на него заблокирован. Вместо слов, послание начинает манифестироваться телом ребенка в виде симптома, а невыносимое психическое напряжение направляется против самого себя. В случае Роберта, выявленные на консультации с терапевтом причины его агрессивного поведения помогли матери найти нужные слова, чтобы без осуждения объяснить ребенку суть его внутреннего конфликта и тем самым справиться с напряжением [6, c. 26].
Специфика работы с подростковой суицидальностью
Но есть темы, разговор о которых с юным субъектом стоит скорее доверить психотерапевту нежели родителям, одна из них суицидальные мысли и поведение. Как метко пишет Дольто: «Мысль о самоубийстве — это работа воображения, желание совершить его на самом деле — это болезнь. Граница между тем и другим весьма условна». В большинстве случаев разговоры с родителями, особенно с матерью, может привести к значительному нарастанию напряжения и тревоги внутри семьи, и как следствие к различным отыгрываниям у взрослых. Страх родителей за жизнь своего сына или дочери не способствует эффективной коммуникации и у ребенка часто остаётся только один путь, совершить ранее задуманное. Кроме того, угроза суицидального поведения может являться частью манипулятивного поведения, которая с успехом достигая своей цели не ведет тем не менее к эмоциональной разрядке внутри семьи. Именно поэтому, для открытия тайны о суициде предпочтителен выбор нейтрального взрослого, не принимающего участие в драме, разыгрывающейся на сцене семейного театра. В идеале это, конечно, должен быть психотерапевт [3, c. 83].
В случае навязчивых суицидальных мыслей возможно рассмотреть переход от родительских встреч к полноценной терапии одного или обоих родителей. Особенно, если в ходе первичных консультаций у аналитика возникают подозрения в том, что расстройство может быть в большей степени связано с текущими детско-родительскими отношениями и до сих пор не в полной мере интернализовано. Это позволит лучше контролировать динамику внутрисемейных отношений, снизит риск отыгрываний со стороны родителей или ребенка и, как следствие, избежать перехода от суицидальных мыслей к действиям.
Интересную зависимость между ходом терапии матери и восьмилетней дочери по имени Вера описывает Вивьен Грин в своей статье «Терапевтическая работа по созданию у родителей нового образа ребенка» [5, c. 33-34]. Так на втором году анализа, у юной пациентки были выявлены суицидальные тенденции, которые в начальный период скрывались за более яркими чувствами агрессии и ненависти к себе и окружающим. В этот же период её мать смогла отбросить защитные представления об идеальной себе и идеальных отношениях с другими людьми и начала открывать в себе новые негативные эмоции в первую очередь по отношению к дочери. В терапии Веры проявлялись аналогичные тенденции, она смогла осознать ненависть и ревность к младшему брату. Казалось, что чувства матери к дочери, полностью повторяют чувства Веры к брату, чего ранее нельзя было заметить из-за всеобъемлющей вины и стыда, которые испытывали женщина и девочка. Интересно что Франсуаза Дольто также указывает на центральную роль чувства вины в формировании суицидальных тенденций [3, c. 81].
Заключение
Основные выводы, которые можно сделать из приведенной в данной статье информации, заключаются в том, что ребенка нельзя рассматривать в отрыве от семейной системы. Влияние семьи, и в первую очередь родителей, настолько велико, что в некоторых случаях является ключевым фактором как для формирования симптома детского расстройства, так и для прогресса терапии. Это заставляет психотерапевта обратить пристальное внимание на работу с родителями, которая в зависимости от конкретного случая может варьироваться от простых родительских записок до регулярных встреч и даже терапии одного или обоих родителей. Главная задача этой работы заключается в развитии у родителей навыка обсуждения до этого закрытых тем, контейнировании и анализе деструктивных чувств стыда и вины, выявлении скрытых связей и проекций. Все это приводит к коррекции внутрисемейных отношений, формированию у родителей реалистичного образа ребенка и укреплению родительской функции. В итоге в семейной системе начинает выстраиваться рамка с понятными всем требованиями и границами, внутри которой может происходить дальнейшее успешное формирование психики юного субъекта. При этом всегда стоит помнить, что самым беззащитным и уязвимым участником данного процесса является ребенок, и какие бы ни были выбраны подходы и модальности, бережное отношение к юному пациенту должно являться для терапевта основным приоритетом.
Библиографический список:
1. Фрейд А. Норма и патология в детстве: оценка детского развития. — Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2016. — 203 с.
2. Дольто Ф. На стороне ребенка / пер. с фр. Баевская Е.В., Давтян О.В. — Екатеринбург: ООО «Рама Паблишинг» 2015 — 716 с.
3. Дольто Ф. На стороне подростка / пер. с фр. А. К. Борисовой. — Екатеринбург: ООО «Рама Паблишинг», 2010. — 423 с.
4. Дольто Ф., Назьо Ж.-Д. Ребенок зеркала / пер. с фр. Н. И. Челышевой. — Москва: ПЕР СЭ, 2004. — 96 с.
5. Циантис Д., Ботиус С. Б. , Холлерфорс Б. Работа с родителями: Психоаналитическая психотерапия с детьми и подростками (коллективная монография) / пер. с англ. М. В. Ромашкевича. — Москва : Когито-Центр, 2006. — 196 с.
6. Mannoni, M. The Child, His “Illness”, and the Others / translated from the French. — New York : Pantheon Books, 1970. — 286 p.
Автор: Коледа Артем Олегович
Коледа Артем Олегович
студент АНОВО “ВЕИП”, психоаналитик,
победитель конкурса АНОВО “ВЕИП”
“Цветы жизни”