Аннотация. В статье предпринимается попытка переосмыслить судьбу психоаналитических понятий (в частности, понятий «инцест» и «эдипов комплекс») в контексте современной культуры, которую Хосе Ортега-и-Гассет характеризовал как «восстание масс». Автор показывает, что избыточная проницаемость границ между психоаналитическим дискурсом и обыденным языком, юридической практикой, медиа ведёт к подмене метапсихологической категории социальным ярлыком. На материале статьи Натали Зальцман «Является ли инцест психоаналитическим понятием?» демонстрируется, как юридическая категория «инцестуозное насилие» поглощает сложную диалектику бессознательного, сводя психическую реальность инфантильных фантазмов к протоколу факта. Во второй части работы, через анализ клинического случая Моник Жибо, выявляется сходная логика: техника (хирургическая операция) из инструмента самосозидания превращается в акт уничтожения собственной субъектности. Оба случая интерпретируются автором как проявления того, что Ортега называл «прямым действием» — требования немедленного удовлетворения, отказа от символического опосредования, культурного напряжения и долгой работы психики. В эпоху, когда массовый человек овладел техникой (включая псевдопсихоаналитическую лексику), но не приобщился к её сущности, психоанализ сохраняет свою критическую функцию, удерживая субъекта на границе между желанием и запретом, фантазмом и реальностью, — на границе, где только и возможна подлинная жизнь как драма, а не одномерный комфорт.
Ключевые слова: психоанализ, инцест, транссексуализм, восстание масс, Ортега-и-Гассет, прямое действие, техника, символизация, психическая реальность
Психоаналитическая терапия разворачивается на основаниях сеттинга, который отделяет и защищает терапевтическое пространство от обыденной жизни участников. Так же, как с течением анализа увеличивается проницаемость между сознательным и бессознательным, так и с годами развития психоанализа, как практики, увеличивается проницаемость между психоаналитическими понятиями и языком других дискурсов. Это вынуждает нас обнаруживать, что психоаналитическими терминами орудуют люди, которые не только не имеют отношения к психоанализу, но и не желают приобщаться к пониманию его принципов. Натали Зальцман в своей статье «Является ли инцест психоаналитическим понятием?» начинает с тревожного наблюдения о том, что в современной общественной дискуссии любое сексуальное действие взрослого по отношению к ребёнку автоматически маркируется как «инцестуозное насилие» — юридическая категория, которая поглотила психоаналитическую. Суды, медиа, а иногда и сами аналитики используют понятия «эдипов комплекс», «инцест», «запрет» так, словно это простые описания реальных событий. Разыгрывается чудовищная ортегианская драма, которая затрагивает самые интимные сферы: сексуальности, желания и идентичности. Мы обнаруживаем себя на территории «восстания масс» — эпохи, когда человек массы, наученный пользоваться техникой, в нашем случае орудующий психоаналитическими понятиями, но не приобщённый к пониманию её принципов, выходит на авансцену и требует немедленного удовлетворения своих требований, не собираясь знать ни о каких внутренних ограничениях.
С психоаналитической точки зрения, инцест — это не акт, но многомерный психический феномен, в общем случае означающий бессознательное желание любовных отношений со стороны ребенка по отношению к родителю, которое маркируется таким после доминирования принципа реальности над принципом удовольствия, то есть после того, как сын сталкивается с невозможностью обладать матерью, а дочь — с невозможностью родить ребенка от своего отца. След отказа от этого желания остается как форма идентификации с объектом. Эдипов комплекс как правило парный — прямой и перевернутый, то есть инцестуозные фантазии возникают как к родителю своего пола, так и к родителю противоположного, а при успешном разрешении обеспечивают нормальную психическую бисексуальность субъекта, то есть наличие как мужских, так и женских идентификаций. Понятие психической бисексуальности также следует строго дифференцировать от понятия выбора сексуального объекта, эти два понятия не равны и лежат в различных плоскостях.
Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет писал о технике как о фундаментальном способе человеческого бытия: мы не приспосабливаемся к среде, а перекраиваем её под себя, создаём «избыточное», освобождаемся от природной необходимости. Психоанализ, в каком-то смысле, тоже техника, созданная как среда для развития. Но именно этот обретенный избыток: возможность выбирать, проектировать себя, ставить сложные задачи, может оборачиваться своей противоположностью. Техника может становиться слишком эффективной, рутинной, в ответ на это и человек может перестать быть творцом, превратиться в «пользователя», «оператора».
Зальцман напоминает: Фрейд отказался от теории реального соблазнения именно потому, что понял — психическая реальность инфантильных фантазмов не совпадает с юридическим фактом. Эдипова структура — это не протокол преступления, но метапсихологическая организация желания, отмеченная вытеснением, контринвестициями, невозможностью прямого удовлетворения. В «Восстании масс» Ортега проводит важную дифференциацию: «Масса — всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручён, но доволен собственной неотличимостью» [3, c. 5]. Человек массы не просто посредственен — он утверждает «пошлость как право» [3, c. 26]. Соединение либеральной демократии и технического прогресса обеспечивает достаточно комфортную, относительно защищённую жизнь, что само по себе не мотивирует на познание принципов, на которых эта жизнь строится, скорее наоборот. Человеку массы достаточно усвоить, как пользоваться техникой, для чего не нужно понимать её сущности. Не может ли быть так, что то же самое происходит с психоаналитическими понятиями? Человек массы, сталкиваясь с историей о сексуальном насилии, вероятно, потребует немедленного юридического решения, что вполне логично и соотносится с тем, как он научился пользоваться законом. Он вряд ли допустит возможность исследования и захочет узнать о сложной, мучительной диалектике бессознательного — о фантазмах, вытеснении, амбивалентности. Он по праву требует, чтобы государство гарантировало ему жизнь и охраняло его спокойствие. Психоаналитическое понятие «инцест» схватывается как готовый ярлык, который позволяет закрыть вопрос, а не открыть его. Зальцман выдвигает гипотезу о том, что в реальных случаях сексуального насилия над детьми доминируют не эротические влечения, а влечения разрушения и бессознательная ненависть. Это насилие, которое никак не соотносится с инцестом в психоаналитическом смысле. Потеря способности различать психическую реальность и юридический факт, желание и действие, фантазм и акт могут привести к катастрофе.
Моник Жибо в статье «Перенос и транссексуализм» описывает двадцатипятилетнюю пациентку Б., которая настаивает на смене пола. Б. — ощущает себя мужчиной в теле женщины. В течение трёх лет анализа она проходит гормонотерапию, мастэктомию, гистерэктомию, но отказывается от фаллопластики. Жибо мучительно анализирует свой контрперенос: её интерпретации не проникают в Б., не подвигают её на «менее калечащее решение». На момент начала анализа с Жибо, у Б. есть 8-летний опыт психоаналитических встреч и, вероятно, в этой связи язык психоанализа используется ею как заученный урок. Почему? Может быть для того, чтобы парализовать попытки аналитика реорганизовать ее способ мышления. Операция по смене пола — предельная форма техники самосозидания, Б. не имеет фиксированной природы, она вынуждена «делать» себя. Медицина достигла того уровня, когда можно изменить свой пол, законодательство ряда стран разработало процессы, которые могут обеспечить законность такой смены, пациенту не нравится ее женское тело. Казалось бы, в чем проблема? Но здесь возникает парадокс: техника, которая должна освободить, становится тюрьмой. «Массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны» [3, c. 18]. Б. не творит себя — она уничтожает в себе женщину, не становясь при этом мужчиной, вероятно, поэтому происходит отказ от фаллопластики, который больше подходит под категорию симптома, а не выбора. Жибо пишет: «Здесь нет и речи о завоевании, речь шла только об уничтожении» [2, c. 218]. Ортега писал: «мы живём в эпоху, которая чувствует себя способной достичь чего угодно, но не знает, чего именно. Она владеет всем, но только не собой. Она заблудилась в собственном изобилии» [3, с. 16]. Б. не может создать целостный образ себя, в котором истина, заключающаяся в дисгармонии тела и души, была бы преображена. Она остаётся на границе: субъективная реальность полностью заполнена утраченным объектом, травмой раннего отвержения и слишком тяжела, чтобы быть преображённой. Техника (операция) становится не инструментом гармонии, а актом разрушения — калечением, которое выдают за рождение.
Что общего между юридизацией инцеста и хирургическим транссексуализмом? И там, и там мы наблюдаем феномен, который Ортега назвал «прямым действием». «Прямое действие» — это перверсивное, то есть не реципрокное, требование немедленного удовлетворения своих желаний вопреки любым законам и переговорам, это действие напрямую, осуществляется посредством давления, чтобы навязать свои желания, не считаясь с установленными правилами. Масса не желает проходить через сложные, опосредованные институты культуры. Она требует немедленного результата. В случае инцеста — немедленного наказания виновного. В случае транссексуализма — немедленной операции. Специалист (юрист, врач, даже психоаналитик, усвоивший упрощённую версию своей теории) может невольно стать агентом этого «прямого действия», если не будет задаваться вопросом о сущности, а только применять процедуру. Зальцман пишет об упрощённом психоаналитическом взгляде, который смешивает акт и фантазм. Жибо — о пациентке, которая не может представить себя в жизни женщиной, а потому должна уничтожить женское тело. В обоих текстах сквозит схожая тоска по утраченной способности к символизации. Массовый человек лишён благородства, которое Ортега определял как требовательность и долг, а не права. Благородство — это способность подчинять свою жизнь нормам, лежащим в основе культуры. Но человек массы, напротив, утверждает «право не быть правым, право на произвол» [3, c. 27].
Психоанализ, в этом смысле, требует от субъекта благородства — способности выносить напряжение между желанием и запретом, между фантазмом и реальностью, между «я» и «не-я». Человек массы, кажется, не признает неизбежность этого напряжения. Он требует от техники (юридической, медицинской, социальной) окончательного решения. «Неприкаянная, невостребованная жизнь — больший антипод жизни, чем сама смерть» [3, 52]. Можно ли принять сознательный выбор именно этой неприкаянной жизни, отказ от процесса достижения в пользу плоской удовлетворённости? Ортега верил, что подлинная жизнь — это драма, а не комфорт. «Жизнь, одиночная или общественная, частная или историческая, — это единственное в мире, что нерасторжимо с опасностью. Она складывается из превратностей. Строго говоря, это драма» [3, 29]. Психоанализ, в каком-то смысле, — это техника, которая возвращает субъекта к его пределу: к невозможности реализовать инцестуозное желание, к невозможности стать «совсем мужчиной» или «совсем женщиной», к необходимости жить с разрывом, к необходимости жить в тревоге. Когда мы пытаемся закрыть этот разрыв хирургически или юридически, мы рискуем потерять саму ткань человеческого. И тогда инцест перестаёт быть фантазматической драмой бессознательного желания и становится административным протоколом. Транссексуализм перестаёт быть поиском идентичности и становится анатомическим аттракционом.
Быть может, задача психоанализа в эпоху «восстания масс» — не поддаваться на требования «прямого действия», не становиться агентом упрощения, а оставаться на границе — той самой границе, где Ортега видел единственное место возможности подлинной жизни: «Одному Богу известно, что будет завтра, и это тайно радует нас, потому что лишь в открытой дали, где все нежданно, все возможно, и есть настоящая жизнь, подлинная полнота жизни.» [3, 13].
Примечание автора
Данная статья представляет собой философско-психоаналитическое эссе, в котором понятие «инцест» рассматривается исключительно в рамках теоретической традиции психоанализа (Эдипов комплекс, инцестуозные фантазии, структура желания, запрет как конститутивный элемент психики и культуры). Все рассуждения носят абстрактно-методологический и рефлексивный характер, не имеют отношения к реальной практике или моральной оценке конкретных действий. Автор категорически не оправдывает и не призывает к совершению инцеста или любых иных действий, нарушающих закон, этику и права человека. Цель эссе — исключительно исследование теоретических конструктов, а не нормативная оценка реальности.
Библиографический список:
1. Зальцман Н. Является ли инцест психоаналитическим понятием? / пер. с фр. // Психоаналитические тетради. (В рукописи)
2. Жибо М. Перенос и транссексуализм / пер. с фр. Е.Е. Щавлеевой // Psychanalyse et psychose. 2003. № 3. P. 207–218.
3. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс / пер. с исп. — М.: АСТ, 2020.
4. Ортега-и-Гассет Х. Размышления о технике // Избранные труды. — М.: Весь Мир, 2000.
5. Новая философская энциклопедия. Том 1. — М.: Мысль, 2010. Статья «Восстание масс». С. 481–482.
6. Уайтхед А.Н. Приключения идей. — М.: Институт философии РАН, 2009.
Автор статьи: Власова Алена Олеговна
магистр психологии, практикующий психоаналитик, член ЕКПП