Аннотация. В статье речь идет о значимости понимания функций местоимений в речи ребенка; дается анализ лингвистической категории шифтеров; прослеживается взаимосвязь между употреблением личного местоимения «я» и формированием Я как психической инстанции.
«Вхождение в язык», согласно психоаналитической концепции, осуществляется ребенком посредством и с помощью других людей. Усвоение языка совпадает с процессом формирования «я» и представлений о себе, которые происходят на «стадии зеркала», сформулированной Ж. Лаканом [8]. Можно процитировать французского психоаналитика С. Кирияко, которая отмечает, что «поначалу для ребенка я и другой предстают неразделимыми. Лакан показывает, что субъект может узнать самого себя в зеркале, а значит, и отличить себя от другого только благодаря вмешательству слов признания, производящих наименование» [5, с. 31].
В этом аспекте интересным представляется проследить взаимосвязь между формированием психической инстанции «Я», образа «я» (представлений о себе) и использованием местоимения «я» в детской речи. Многие исследователи, наблюдая за речью ребенка, отмечали, что на первом этапе овладения языком ребенок избегает говорить о себе в первом лице, употреблять по отношению к себе местоимение «я». Существует период, в течение которого дети, говоря о себе, называют себя по имени (например, «Маша хочет кушать»). Можно предположить, что они говорят о себе в третьем лице, «объективируют» себя, как бы смотрят на себя со стороны. Как мы писали в исследовании, посвященном сравнительному изучению детской речи с точки зрения З. Фрейда и Л. С. Выготского [3], этот вывод отчасти верен с грамматической точки зрения, но не верен с точки зрения психоаналитической.
В книге «Все есть язык» приводится отрывок беседы, в котором психоаналитик Ф. Дольто отвечает на вопрос одного из участников дискуссии, как в речи ребенка осуществляется грамматический переход от третьего к первому лицу. Дольто подчеркивает, что «ребенок никогда не говорит о себе в третьем лице — это заблуждение взрослых. Ребенок говорит о себе во втором лице, но обычно <взрослыми> это не распознается» [1, с. 195]. Дольто объясняет, что, когда ребенок говорит о себе с помощью своего имени: «Маша этого не хочет», это означает: «Маша, ты этого не хочешь». Ребенок воспроизводит здесь форму, в которой обращаются к нему взрослые, чтобы подчеркнуть, что он хочет чего-либо, что вписывается в желание взрослых, которое те ему предъявили. Иными словами, он проговаривает желание взрослых, присваивая его как свое собственное.
Таким образом, когда ребенок обращается к себе по имени и говорит о себе в «третьем» лице (а именно так это слышится взрослым, уже имеющим представление о грамматике), на самом деле он говорит во втором лице: не «о» себе, а по отношению «к» себе. В этот момент он не смотрит на себя со стороны, а идентифицируется с позицией другого, который на него смотрит. В данном случае точки зрения ребенка и другого еще не различимы, для ребенка просто не существует полностью отдельного «себя», на которого можно было бы посмотреть со стороны; он находится в позиции нераздельности.
По мысли Дольто, данное явление относится к периоду «фазы зеркала», когда границы «Я» еще не сформированы. В это время «я» ребенка — это всегда отношения идентификации: «я-мама», или «я-отец», или «я-брат», иными словами, тот «я-другой», чьим двойником является ребенок. Соответственно, самого себя ребенок воспринимает здесь как «ты» для другого («Маша, ты любишь гулять»). Во французском языке переход от второго лица к первому дополнительно подчеркивается переходом от местоимения «moi» (от подразумеваемой идентификационной формы «moi-ma maman» — «я-моя мама») к «je» (грамматически полноценному местоимению первого лица, обозначающему субъекта действия). Дольто считает, что этот опосредованный языком переход происходит в период, когда ребенок уже может оставить заботящуюся о нем фигуру, которая в прошлом являлась гарантом его целостности и идентичности, и самостоятельно подойти к кому-либо другому без страха утратить свою экзистенциальную безопасность. Можно сделать вывод, что, согласно Дольто, овладение грамматической формой местоимения первого лица «я» свидетельствует о завершении идентификационной «стадии зеркала», о формировании границ собственного «Я» и сборке представлений о себе.
Российский и американский лингвист Р. О. Якобсон, занимавшийся в том числе вопросами детской речи, отмечает сопротивление, которое ребенок часто оказывает требованию использовать личные местоимения. Якобсон пишет, что «ребенку, научившемуся отождествлять себя со своим именем собственным, не легко привыкать к таким отчуждаемым именам, как личные местоимения: для него нередко оказывается затруднительным говорить о себе в первом лице, в то время как собеседники называют его “ты”. Иногда он пробует перераспределить эти имена. Например, он пытается монополизировать местоимение 1-ого лица: “Не смей называть себя “я”. Только я это я, а ты только ты”. Или он без разбора употребляет и “я”, и “ты” по отношению как к отправителю, так и к адресату, так что это местоимение обозначает у него любого из участников данного разговора. Или, наконец, ребенок с неуклонной последовательностью употребляет “я” вместо своего имени и охотно называет по имени любого из окружающих его людей, но упорно отказывается произнести свое собственное имя: за этим именем его маленький носитель закрепляет только звательную функцию, в противоположность номинативной функции слова “я”» [10, с. 98].
Почему именно употребление местоимения «я», которое для большинства взрослых кажется чем-то самоочевидным и естественным, представляет такую сложность для ребенка? Ответ кроется в специфической функции местоимений, которые выполняют в речи субъекта особые задачи. Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к лингвистическим и психоаналитическим наблюдениям о природе и функциях местоимения «я». Так, в первой главе статьи «О вопросе, предваряющем любой возможный подход к работе с психозом» Лакан определяет функцию местоимения «я» как шифтера, который «оставляет говорящий субъект не указанным» [7, с. 13].
Шифтер — лингвистический термин, подробно описанный датским лингвистом О. Есперсеном в книге «Философия грамматики» [4]. Опираясь на классификацию знаков Ч. Пирса, куда входили знаки-индексы, знаки-иконы и знаки-символы, Есперсен обратился к пограничным случаям, в которых один и тот же языковой знак мог брать на себя одновременно несколько функций. В частности, он рассматривал местоимения как «индикативные символы», соединяющие в себе указательную и условную функции. Такие слова получили название слов-«шифтеров», или «переключателей», поскольку они переключаются с одной функции на другую.
С одной стороны, местоимение — это знак-символ, потому что его форма предельно условна (сравним написание «я» на разных языках: аз, ich, je, I и т. д.). Местоимение — это пустое означающее, которое наполняется значением исключительно в зависимости от контекста (любой может сказать «я» про себя, но использование этого означающего вне контекста не имеет смысла).
С другой стороны, местоимения обладают указательной (индикативной) функцией, так как они всегда указывают на говорящего (или других лиц, которые в контексте речевой ситуации находятся с говорящим в определенных отношениях) и отсылают к ситуации говорения как таковой. Таким образом, местоимения являются и знаками-символами (предельно условными, как и другие имена нарицательные), и знаками-индексами (выполняющими указательную функцию); они умеют переключаться с одной функции на другую. Точнее, они непрерывно сочетают в себе и выполняют обе функции.
В работе «Шифтеры, глагольные категории и русский глагол» Якобсон отмечает, что местоимения, «которые в гумбольдтианской традиции считаются наиболее элементарным и примитивным слоем языка, представляют, напротив, сложную категорию, лежащую на пересечении кода и сообщения. Поэтому местоимения принадлежат к числу тех элементов языка, которые поздно усваиваются детьми и рано утрачиваются при афазии. Как мы видели, даже ученые-языковеды затруднялись определить общее значение слова “я” (или “ты”), обозначающего одну и ту же функцию все время сменяющихся субъектов» [10, с. 98]. Так, согласно Якобсону, выделяется важнейшая функция шифтера: указывать на говорящего как участника речевой ситуации (в случае местоимения «я») или на адресанта, к которому обращаются (в случае местоимения «ты»).
Как отмечает психоаналитик Олелуш, обращаясь к размышлениям французского лингвиста Э. Бенвениста, «дело не просто в том, что человек пользуется языком, а в том, что субъективность возникает в языке» [9, с. 140]. Шифтер прописывает место субъекта в речи, при этом сам субъект оказывается неозначенным, остается в тени языка. Когда речь заходит о шифтере, она всегда идет о некоем отчуждении себя в речи, которому, как мы видели из наблюдений за языком детей, приходится долго учиться. Шифтер указывает на пробел в цепи означающих, на то, что объект «я» сам по себе пустой, он должен быть по-особому присвоен в каждом конкретном случае говорения. Шифтер как бы обнажает работу языкового кода, который в случае с местоимением стопорится и не может пристегнуть означающему определенное означаемое.
Есперсен одним из первых обратил внимание на то, что психологи усматривают в том моменте, когда ребенок начинает говорить о себе «я», первый признак самосознания. На что он справедливо замечает, что о столь же полном восприятии себя может говорить и употребление собственного имени (заметим в скобках, что имя представляет собой другую разновидность шифтера). С психоаналитической точки зрения здесь важно подчеркнуть, что значимо не само по себе местоимение «я» в речи, а его место по отношению к другим местоимениям: освоение ребенком всей парадигмы грамматического лица (первого, второго и третьего), идентификация с позицией говорящего, а не адресата («ты») или объекта речи («он»).
Пустота, скрывающаяся за употреблением местоимений-шифтеров, напрямую связана с функциями «Я» как психической инстанции. Лингвистические наблюдения иллюстрируют психоаналитическую мысль об иллюзорной целостности «Я», которое состоит из множества частей, следов объектов, черт идентификаций, многие из которых бессознательны, причем сумма этих частей не покрывает полностью понятие субъекта. Употребление «я» в речи позволяет субъекту скрываться, одновременно указывая на себя, но никак себя не определяя. Шифтер — удобная маска, чье присутствие в речи вполне легитимно, так как категории личных местоимений присутствуют во многих языках мира. В то время когда в речи звучит «я», сам субъект находится где-то в другом месте, откуда исходит его речь (как метко определил Лакан, «я не есмь там, где я игрушка моей мысли; о том, что я есмь, я мыслю там, где я и не думаю мыслить» [6, с. 74]).
Именно поэтому такие императивы современной культуры, как, например, рекламный лозунг «Будь собой!», рождают в субъекте смутную тревогу, поскольку попадают в точку, где к означающему не может быть прикреплен определенный смысл, где существуют только вопросы без ответа. С местоимениями в речи нужно обходиться аккуратно и внимательно, ведь интерес представляет практически любое их появление.
Например, что означает «мы» в речи матери, которая говорит о своем ребенке: «Мы пошли», «Мы улыбнулись», «Мы этого не хотим»? Что означает «мы» в официальных указах какого-либо монарха и что означает «мы» для психической реальности самого монарха, если известно, что некоторые императоры даже в личных беседах и письмах употребляли только это местоимение? Что означает «мы» для Коэна Лета, главного героя фильма Терри Гиллиама «Теорема Зеро», который бьется над неразрешимой загадкой бытия и смысла собственной жизни? Что означает «мы» для представителя какой-либо партии, вещающего с трибуны от имени неопределенного и неизвестного для него самого множества людей?
Если местоимение «мы» напрямую указывает на расщепленность или идентификацию (например, на слияние матери и ребенка при употреблении местоимения «мы» в речи матери: «Мы пошли в садик в три года»), пусть подчас и неявную, то местоимение «я» призвано скрыть, стереть любые черты идентификации, собранные в одном говорящем в конкретный момент речи. Шифтеры — важная лингвистическая категория, которая описывает значимый для психоанализа эффект речи: именно в зазоре, в употреблении слова, ни к какому означаемому не отсылающего, может спрятаться, скрыться субъект, но именно в этом зазоре он может также и проявить себя в полной мере. «Положение человека в языке неповторимо» [2, с. 294], и зазор — это место бытия субъекта, для которого исчерпывающее определение и точное именование равнозначны смерти.
Таким образом, осуществляющийся в речи ребенка переход от формы местоимений третьего и второго лица к полноценному использованию местоимения «я» — это динамический и сложный процесс, сопровождаемый внутренним сопротивлением и совпадающий со стадией сборки собственного «Я» путем бессознательных идентификаций. Говоря о себе «я», ребенок сопротивляется как всепоглощающему материнскому «мы», так и требованиям, направленным по отношению к нарциссически-неразличимой позиции «ты» (о которой говорит употребление собственного имени в предложениях). В то же время «я» не существует без «ты», «мы», «он» и всей системы местоимений того или иного языка, которая предопределяет диалектику различия позиций.
Подводя итоги, можно сказать, что с точки зрения психоанализа уверенное использование личных местоимений маркирует тот момент, когда ребенок схватывает логику языка, включается в игру означающих. С этого момента «я» больше не совсем «я», а одновременно и объект собственной мысли, и стоящий за этим субъект речи. Только тогда, когда ребенок научается говорить о себе в первом лице, употребляя местоимение «я», можно говорить о появлении субъекта в собственно психоаналитическом смысле слова, субъекта бессознательного, который скрывается от самого себя и занимает определенное место в речи и в отношениях с другими людьми.
Выходные данные статьи:
Беркутова В. В. О функциях местоимений в речи ребенка // Детский психоанализ: прошлое, настоящее, будущее. Сборник научных статей по материалам международной научно-практической конференции, посвященной 110-летию со дня рождения Ф. Дольто / Под ред. проф. М. М. Решетникова. СПб.: ВЕИП, 2019. С. 48—56.
Автор: Вероника Валерьевна Беркутова
Библиографический список:
1. Dolto F. Tout est language. Paris: Gallimard, 2012. 288 p.
2. Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. 448 с.
3. Беркутова В. В. Вхождение в язык и функции местоимений: некоторые особенности детской речи с точки зрения лингвистики, психологии и психоанализа // Психологическое наследие Л. С. Выготского и З. Фрейда: клинико-психологические механизмы и социокультурные детерминанты психического развития. Сборник научных статей по материалам конференции 20.11.2016 г., посвященной 120-летнему юбилею со дня рождения Льва Семеновича Выготского. СПб.: ВЕИП, 2017. С. 159—170.
4. Есперсен О. Философия грамматики. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. 404 с.
5. Кирияко С. Развязывание психоза // Международный психоаналитический журнал. 2016. № 6. С. 29—43.
6. Лакан Ж. Инстанция буквы, или судьба разума после Фрейда // Лакан Ж. Инстанция буквы, или судьба разума после Фрейда. М.: «Русское феноменологическое общество»; «Логос», 1997. С. 54—87.
7. Лакан Ж. О вопросе, предваряющем любой возможный подход к работе с психозом // Международный психоаналитический журнал. 2012. № 2. С. 7—58.
8. Лакан Ж. Стадия зеркала и ее роль в формировании функции Я в том виде, в каком она предстает нам в психоаналитическом опыте // Лакан Ж. Инстанция буквы, или судьба разума после Фрейда. М.: «Русское феноменологическое общество»; «Логос», 1997. С. 7—14.
9. Олелуш. О шифтерах // Лаканалия. 2017. № 24. С. 138—140.
10. Якобсон Р. О. Шифтеры, глагольные категории и русский глагол // Принципы типологического анализа языков различного строя. М.: Наука, 1972. С. 95—113.
Психоаналитик, преподаватель ВЕИП