Приходя в этот мир, мы сталкиваемся со сложной дилеммой. Наше формирование и выживание зависит от другого человека. Мы выстраиваем себя, появляясь буквально из его тела и выстраивая своё Я из идентификаций с ним. Но, в то же время, наша природа требует самобытности. Мы желаем быть в своей индивидуальности, но, с другой стороны, – быть объектом желания другого. Когда наш первичный другой способен замечать, отражать и вмещать наше живое – как самобытное другое, мы можем просто жить, выдерживая собственную уязвимость, выстраивая свою идентичность. Но когда другой не желает, не замечает, каверкает, обесценивает или же полностью инвалидирует наше живое, мы вынуждены что-то с этим сделать внутри себя, – например, предать смерти свою уязвимость, или даже свою идентичность, своё желание и его объекты, субъектность другого, – то есть в чём-то не быть, не замечать, не ценить, не желать, не желать быть желанным, или даже не желать быть…
Да, Смерть влечёт… Она влечёт нас избавлением небытия, как преимущества ухода от малейшего страдания: что и говорить о муках совести, отчаянии утраты, ужасах насилия или же, собственно, физической боли. Смерть обещает нам свободу от другого: его желаний, притязаний, любых проявлений его существования вместе, рядом и внутри. Смерть влечёт нас превосходством исключительности, где никто живой уже не сможет быть равным.
Такое ощущение возникает, когда вслушиваешься в переживания людей, рассуждающих о собственной смерти, или когда замечаешь запах смерти, будто бы пронизывающий пространство в какой-то момент. Тяжёлый, едкий, от него не отвязаться. Так, вероятно, вслушивался и Отто Кернберг. Обладая глубокими знаниями и богатым опытом клинической практики, Кернберг, хоть и держит в уме, концепцию Фрейда, но, тем не менее, даёт свой, крайне практичный, взгляд на феномен влечения к смерти, рассуждая о конкретных клинических проявлениях и возможностях терапии. Глава из книги «Неразделимая природа любви и агрессии. Теория и клиника», посвященная описанию проявлений влечения смерти в клинической практике, даёт подробное описание всего разнообразия проявлений самодеструкции, как влечения к смерти, вытеснения, подавления и разрушения внутри себя внутренних объектов и их частей [1]. Размышляя об этом, автор дает и практические рекомендации к процессу терапии.
Для начала автор вводит пять категорий феноменов, выделенных Фрейдом, приводящих к гипотезе о влечении к смерти:
- Компульсивное навязчивое повторение;
- Садизм и мазохизм;
- Негативная терапевтическая реакция;
- Суицид при тяжелой депрессии;
- Деструктивные групповые процессы и их социальные последствия.
Далее учёный подробно разворачивает каждый феномен на примере клинической ситуации. Мы же, в свою очередь, попытаемся представить всё это на практике.
Навязчивое повторение может иметь несколько функций:
1. Повторная проработка конфликта с целью получить хороший объект
В этом случае в каждом повторе разыгрывания ситуации ожидается, что на этот раз травмирующий объект удовлетворит потребности и желания человека, то есть наконец-то превратится в «хороший».
Следуя за автором, понимаешь, что если ранние отношения были не настолько чудовищны, чтобы выжечь на корню объектные либидинозные влечения, но при этом часто разочаровывали, то для сохранения ощущения безопасности и привязанности наша психика обучается как будто бы не понимать происходящего или довольно быстро забывать про это (диссоциация, вытеснение, контрфобическая защита). Психика разрушает нашу связь с некоторыми аспектами реальности – предаёт их психической смерти. И это наилучшее решение в детском возрасте, ведь воображаемая любовь даёт ощущение безопасности и самоценности для ребёнка, уберегает от травмы, дарит надежду, что вот-вот его потребности будут удовлетворены. И это сохраняет в человеке влечение жизни.
Затем, уже во взрослом состоянии, интуитивно, нас влечёт к человеку, напоминающему объект ранней привязанности, и далее наша психика делает уже привычную для себя работу: как будто бы не понимает происходящего и быстро забывает про неприятные моменты.
Данный сценарий мы видим не только в любовных отношениях. Мы встречаем его в историях чудесного исцеления, марафонов желаний и всяческих сюжетов, в которых желаемое выдаётся за действительное, а опасное клянется непременно многообещающим успехом. Мы будто бы убиваем реальность, чтобы продолжить желать.
Психоаналитическая работа с такими защитами похожа на собирание пазла, в котором кто-то всё время прячет пазлы от собирающих. Важно набраться терпения и постепенно продвигаться в том, чтобы помочь человеку понять как будто бы непонимаемое и научиться удерживать в сознании вытесняемое.
Возвращаясь к разговору о разрушении связей с некоторыми аспектами реальности (влечение смерти), психоаналитический терапевт встаёт на сторону восстановления этих связей, то есть помогает человеку называть происходящее словами, давая реальному жить, постепенно размещаясь в сознании.
2. Попытка справиться с ранее эмоционально затапливающей ситуацией, то есть повторение травмирующей ситуации с целью её более глубокого осознания и психической обработки (символизации) [3]
Нам известно, что это могут быть ночные кошмары, символически повторяющие сцену травматического события, например, аварии, предательства или же внутренней катастрофы, произошедшей когда-то давно. Сны редко показывают событие в чистом виде, зачастую это похоже на сложную головоломку, разгадка которой, однако, может привести нас к травме или фиксации. Так, и в реальной жизни мы, порой, как в фильме “День сурка”, оказываемся словно бы заперты во временной петле, где снова и снова переживаем один и тот же сюжет. Снова и снова человек оказывается в роли жертвы групповой агрессии, подвергается сексуальным домогательствам или никак не может выйти из череды болезней, материальных утрат и прочих повторяющихся сюжетов.
В момент возникновения психотравмирующей ситуации у нас может не хватать внутренних ресурсов, чтобы это пережить, – то есть, полностью понять происходящее, осознать собственные мысли, чувства, смыслы или фантазии. Влечение смерти «стирает» всё невыносимое, и в результате, часть переживания оказывается вытеснена, в символизации имеются разрывы, из которых «фонит» порой затапливающий недифферинцированный аффект. Но, кроме этого, препятствуя возврату вытесненного, психика вытесняет всё, что может напомнить об исключенном из сознания материале. Оторванный от вытесненного содержания аффект, стремясь к воплощению (символизации), ищет контркатексис, то есть нечто подходящее, похожее, что и приводит нас снова и снова в этот «дурацкий» сюжет, который мы как будто бы и не помним. При этом механизмы совладания с угрожающей ситуацией могут быть инфантильными, направленными не на её изменение, а на сохранение психической целостности, буквально «не смотря» на ситуацию.
В терапии пациенту важно опираться на терапевта, который выдерживает навязчивое повторение, протекающее на этот раз в контексте безопасности и защищенности, что приводит к постепенному разрешению конфликта посредством символизации, осознания и переосмысления. Оживление связей позволяет символизировать аффект, прервав порочный круг.
3. Идентификация с агрессором
В этой ситуации навязчивое повторение происходит через проецирование роли жертвы на другого. В таком случае можно прогнозировать бесконечное повторение, так как эта ситуация вызывает у агрессора бессознательный триумф каждый раз, когда жертвой становится кто-то другой, а он занимает сильную и властную роль.
В отношениях с властным садистическим первичным объектом ребёнок живёт в постоянном разрушении своего Я и угрозе повторения этого разрушения снова и снова. Не будучи в силах выдержать собственную беспомощность, ничтожность, душевную и физическую боль, а также горе, ярость и ненависть, психика подавляет эти аффекты, отбрасывая представления о них. Избегая возврата к этим невыносимым ощущениям, человек эвакуирует их через проекцию на другого, – это он, другой, ничтожный, жалкий, но при этом агрессивный вредитель, это он ненавидит, боится, хочет убить, — это его нужно уничтожить.
При этом полезным механизмом становится возможность предугадывать малейшие движения насильника: как он мыслит, чувствует, как устроена его ярость, агрессия, – интериоризировать его в себя, идентифицируясь с этим, а в дальнейшем при первой же возможности занять его место. Победить врага.
В терапии обычно то, что подавлено, – оживает. Как только терапевт начинает просматриваться как другой, – он становится врагом. И теперь всё, что предназначается первичному окружению, направлено на него. Найти баланс между контейнированием и ограничением разрушительных импульсов ужасно трудно. Помогает вспомнить, что на терапевта выносится Я пациента, и это всё та же самодеструкция, в которой важно разорвать порочный круг разыгрывания убийства пациентом собственной души. В каком-то смысле, в терапии то, что было уничтожено, получает второй шанс выжить и уцелеть.
4. Злокачественные случаи компульсивного повторения
Попытки разрушать потенциально полезные отношения с целью достижения триумфа над человеком, который из-за своей помогающей роли выглядит более благополучным и сильным. Здесь триумф совпадает с поражением от лишения помощи.
Уязвимость в проявлении собственных чувств, потребностей и желаний становится унизительной в ситуации, когда тот, от кого зависит их удовлетворение, проявляет пренебрежение или даже презрение, или же испытывает собственное величие в этой роли, возвышение над нуждающимся. Так желания и потребности становятся унизительными, а тот, кто способен с этим помочь вызывает зависть и ненависть. Как и в предыдущем случае, цикл разыгрывания разрушения, предназначенного пациенту «хорошего», может быть разомкнут в терапии, если удастся постепенно «оживить» в понимании смысл происходящего.
5. Повторение в бессознательной идентификации с «мёртвой матерью» (Андре Грин)
Это способ связи с тяжело депрессивной матерью, которая хронически фрустрирует потребность в любви и зависимости ребёнка, но именно поэтому её невозможно покинуть.
На практике мы встречаемся с этим, наблюдая то, как упорно некоторые из наших пациентов хранят верность аскетичному и самоотчуждённому существованию в лишении себя малейших признаков жизни, как было, вероятно, в ранней жизни с их матерями, не способными не только дать, но и принять их живое. Но эта мертвенность, в то же время, и есть то, что есть возможность получать, не испытывая невыносимой жалости и уничтожающей вины.
Заметить мертвенный холод собственного существования, да ещё и связать его со своей реальной матерью практически невозможно вне терапии. Но вот в присутствии терапевта, как живого другого, легализующего и валидирующего саму жизнь, – это как-то постепенно происходит.
6. Повтор обесценивания и саботажа терапии
Происходит наряду с уничтожением в сознании представлений о времени, старении и смерти, как способ совладать с тревогой собственной несостоятельности и невозможности грандиозных свершений в самореализации.
Это касается, тех пациентов, которые вынуждены вновь и вновь саботировать собственное оживление (активность в деятельности и в отношениях), которое неизбежно повлекло бы столкновение с реальностью бытия во всей его реалистичности. До тех пор, пока отказ от грандиозного и безупречного роняет в отвратительную яму унизительной ничтожности, реальное должно не быть. И если терапевт допустит слишком резкое столкновение с реальностью, особенно с реальностью того, как пациент живёт и кем является, то и его мгновенно обесценят, как того, кто не справился, – «убьют». Приходится работать как будто впереди и вправду вечность, постепенно укрепляя идентичность пациента, помогая замечать его существование вне трона грандиозности.
Также, здесь возникают размышления о том, что, если уж существует триумф от идентификации с агрессором, возможно ли навязчивое повторение роли жертвы как триумф морального превосходства над агрессором. Иначе как объяснить отчаянное стремление некоторых людей найти себе мучителей, воспевая затем их моральное падение. Итак, позволю себе добавить под мою ответственность…
7. Идентификация с ролью жертвы
Навязчивое повторение роли жертвы как триумф морального превосходства над агрессором, – согласно рекомендациям Нэнси Мак-Вильямс, необходимо помочь пациенту постепенно заметить собственную роль в таком разыгрывании, а самому терапевту демонстрировать удовольствие, например, от получения оплаты и других лишенных святости моментов [2]. Легализация морального несовершенства.
Садизм и мазохизм
Второй тип фундаментального влечения к саморазрушению, по мнению Кернберга, имеет отношение к сексуальной перверсии (ограничение сексуального поведения специфическими рамками) и описан как садизм и мазохизм в следующих проявлениях:
- Выраженное садистическое или мазохистическое поведение, проявленное в психической и физической жестокости по отношению к себе или другому с целью получения сексуального наслаждения. Унижение, разыгрываемое в таком сюжете, доводит до апофеоза воспроизводимые сцены ранних отношений, в которых и получена фиксация зависимости, принуждения и абстиненции, приводящая к мощнейшему сексуальному влечению. Моральное или физическое разрушение себя или другого в этом разыгрывании реализует влечение к смерти Я или объекта ранней зависимости. В сценах БДСМ есть что-то «по Мелани Кляйн» – из младенческого – связать, искусать, разжевать, утопить мочеиспусканием или дефекацией, или же обходиться как с неживым.
- Безжалостная и несгибаемая самодеструкция – такая, например, как анорексия упоминается как разрушение собственного тела или его желаний (жизни) с одной стороны как ненавистных проявлений себя, но одновременно, с другой стороны, как воплощение идентификации с материнским телом, – истребление в нём всего живого, пожирающего и женского.
- Синдром первертности характера создаёт особую сложность для клинической работы, так как в этом случае человек соблазняет другого, в том числе и своего терапевта, на любовь и помощь, но не с целью её получить, а с бессознательной целью символически или реально разрушать объект влечения и зависимости. В самых лёгких вариантах – это невозможность ничего получить от объекта зависимости, отмена, обесценивание и уничтожение всего полученного.
Негативная терапевтическая реакция
Третьим типом проявления тяжелой, направленной на себя агрессии, Отто Кернберг выделяет негативную терапевтическую реакцию самодеструктивного характера. Еще Фрейд описывал: «Есть люди, которые ведут себя во время аналитической работы весьма необычно. Если их обнадежить и выразить удовлетворение ходом лечения, они кажутся недовольными, а их самочувствие, как правило, ухудшается. … Любое частичное решение проблемы, следствием которого должно было быть улучшение или временное исчезновение симптомов, вызывает у них немедленное усиление недуга. … Они проявляют так называемую негативную терапевтическую реакцию. … Нет сомнения, что что-то в них сопротивляется выздоровлению, что его приближения они боятся, как некой опасности. … В конце концов приходишь к пониманию, что речь идет, так сказать, о «моральном» факторе, о чувстве вины, которое находит свое удовлетворение в болезненном состоянии и не желает отказаться от наказания в виде страдания» [4].
Позднее выяснилось, что такая реакция является лишь самой легкой формой негативных реакций на терапию. Наиболее частое и сложное, но излечимое проявление негативной реакции основывается на бессознательной унизительной зависти к терапевту, который способен помочь человеку, благодаря своим качествам, таким как эмпатия и творческий потенциал. Особенно характерна такая реакция для нарциссичных пациентов с бессознательным переживанием ничтожности подобных качеств у себя.
Но существует еще более тяжелый вариант — это бессознательная идентификация с крайне садистичным внутренним объектом, утверждающим, что единственные отношения, которые может иметь человек, — это отношения с тем, кто его разрушает. Обычно такое состояние встречается у пациентов с тяжелым самоповреждающим поведением, которое удивительным образом в процессе психотерапии может даже усиливаться. Нередко для таких пациентов психотерапия становится перверсивной формой самоудовлетворения, когда саморазрушение, адресованное другому лицу, становится легализованным в рамках терапии. Автор приводит пример, как одна его пациентка, страдающая злокачественным нарциссизмом, в процессе лечения постепенно отрезала сегменты собственных пальцев рук. Это пример крайнего проявления самодеструкции. Однако, наиболее частая история заключается в отыгрывании контрпереноса, в котором психотерапевта провоцируют на некоторое агрессивное проявление, которое затем используется для еще большей эскалации провокативного самоповреждающего поведения. Зачастую такая терапия может быть резко оборвана, что оставляет терапевта в ощущении беспомощности, стыда и глубочайшей вины.
Суицидальные стремления
Четвертый тип саморазрушительных импульсов выражается в суицидальном поведении. Фрейд объяснял такое проявление влечения смерти агрессией на Я, идентифицированным с объектом, любимым и ненавидимым одновременно, когда человек переживает себя из собственного смертоносного Сверх-Я, агрессивно нацеленного на Я. По мнению Мелани Кляйн амбивалентность – норма всех любовных отношений, но в случае бессознательных сильно выраженных агрессивных импульсов по отношению к утраченному любовному объекту развивается патология депрессивной позиции в форме жесточайших атак на самого себя, из интернализации агрессивных аспектов объекта в Сверх-Я при одновременной идентификации объекта с Я.
Кернберг так же описывает суицидальные порывы у людей без депрессии, но с тяжелым нарциссическим расстройством, когда суицид воображается или даже совершается в ситуации личного провала, как компенсация опустошения и постыдного поражения переживанием триумфа над реальностью через самоубийство, демонстрирующее себе и миру всемогущую победу над страхом боли и смерти. Здесь смерть становится элегантным способом уйти от обесцененного никчёмного мира.
Самодеструктивность как социальный феномен
Автор пишет, что по теории Фрейда, фундаментальное объяснение агрессивных народных движений и крупных социальных структур заключается в том, что группа проецирует индивидуальные функции Сверх-Я на агрессивного лидера, идентифицируясь с ним, санкционируя выражение агрессии. Данный феномен описывает международные конфликты, самодеструктивные религиозные и социальные движения.
Отто Кернберг в своих рассуждениях отдаляется от гипотезы Фрейда о биологическом происхождении влечения смерти, как возвращению в изначальное состояние. Он рассматривает «влечение к смерти» как важную мотивационную систему бессознательного стремления к самодеструктивности, доминирующую в случаях тяжёлых личностных расстройств. Ключом к решению данного вопроса автор считает сочетание трёх выводов:
- Влечение к смерти – доминирующая бессознательная мотивация к самодеструктивности в тяжёлых случаях психопатологии.
- Тяжёлая самодеструктивная агрессия не является первичной тенденцией, но представляет собой весомую организованную мотивационную систему, на которую может влиять травматический опыт.
- Бессознательные функции самодеструктивности заключаются в разрушении не только Я, но и в разрушении значимых других, например, из зависти, вины, мести или триумфа.
Кернберг утверждает, что при исследовании клинических состояний, наиболее явно отражающих доминирование самодеструктивных импульсов, – все эти состояния раскрывают внутрипсихическую борьбу интернализованных садистичных репрезентаций объектов и мазохистических репрезентаций Я.
Касательно клинической практики, автор пишет: «Под влиянием современной теории объектных отношений, психоаналитическая структурная теория развилась в анализ составных элементов Эго, Суперэго и Ид, а именно — составляющих их интернализованных отношений со значимыми другими, которые интегрируются в форме примитивных, аффективно детерминированных репрезентаций Я и значимых других, или объектов…. диадические репрезентации Я и других под влиянием конкретной аффективной валентности интернализуются в параллельных сериях позитивных и негативных интернализованных объектных отношений. Они консолидируются в соответствии с их специфической функцией в структуры Супер-Эго, когда имеют приказывающее или запрещающее качество, в структуры Эго, когда соответствуют потенциально сознательным и предсознательным идентификациям и организацию образований характера, и в структуры Ид, когда такие интернализованные объектные отношения соответствуют примитивным, агрессивным или эротическим, фантазийным, желаемым или пугающим отношениям с объектами, которые не могут быть вынесены в сознание».
Отто Кернберг считает очень важным подобное переформулирование структурной теории Фрейда, так как в трансферентном поле, вероятнее всего доминируют наиболее примитивные типы структур, – те, что не удерживает сознание. Поэтому лечение он предлагает фокусировать на анализе каждого из диадических элементов по мере их проявления. По ходу выявления процессов самодеструкции предлагается трансформировать психопатические и перверзные формы переноса в паранойдный перенос, то есть анализировать, почему пациенту приходится вести себя таким непрямым, лживым, манипулятивным образом. Например, чтобы избежать подозрительности к аналитику, на которого проецируются такие агрессивные импульсы. Затем паранойдный перенос позволяет обнаружить проекции и присвоить их, открывая собственные агрессивные импульсы, осознание которых может постепенно вызвать естественное чувство вины и переход в депрессивную позицию. Так, пациент обучается замечать, признавать, интегрировать и прорабатывать свои агрессивные тенденции.
Таким образом, влечение смерти, позволившее когда-то выжить в крайне тяжелых условиях, может значительно ограничивать живое существование, которое стало возможно во взрослом возрасте. Следуя проницательным и предельно практичным идеям Отто Кернберга, в своей работе с пациентами, мы можем помогать им справляться со смертоносными внутренними объектами и их частями, включенными в структуру личности, используя для этого пространство трансферентного поля и всё то живое, и мёртвое, что есть в нас самих.
Библиографический список:
- Кернберг О. Ф. Неразделимая природа любви и агрессии. Теория и клиника / О. Ф. Кернберг; – Москва: Гутман, 2021. – 490 с.
- Мак-Вильямс Н.Психоаналитическая диагностика: Понимание структуры личности в клиническом процессе / Н. Мак-Вильямс; пер. с англ. [Д. В. Кузьмина, М. Н.Тимофеева, В. В.Зеленского]; науч. ред. Р.К. Назыров, Л. М. Шильников. — 2-е изд. — Москва: Когито-Центр, 2020. – 638 с.
- Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия / 3. Фрейд; пер. с нем. А. М. Боковикова // Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия: пер. с нем. — Москва: Изд-во “Фирма СТД”, 2006. – С. 7-92.
- Фрейд 3. Я и оно / 3. Фрейд; пер. с нем. // Фрейд 3. Психология бессознательного: сб. произведений / сост., науч. ред., авт. вступ. ст. М. Г. Ярошевский. — Москва: Просвещение, 1990. – С.425-439.
Автор: Мария Александровна Коновалова
