Меланхолия в контексте этики желания

Меланхолия – грех, именно грех (…),
то есть такое душевное состояние,
при котором человек и сам не знает,
чего он хочет или не хочет:
грех, мало того, из грехов грех.

Сёрен Кьеркегор

«Живой мертвец»

«Я чувствую себя пустой оболочкой», «Я чувствую себя как муха, которая бьётся о стекло», – так говорила о себе 68-летняя мадам Р., чей случай описала французский психоаналитик Анн Овити-Гримальди.

Мадам Р. поступила в больницу, в которой А.Овити-Гримальди проходила практику в отделении психиатрии, с диагнозом «генерализованное депрессивное состояние с элементами бреда», а именно бреда самообвинения. Мадам Р. измучила весь персонал больницы бесконечным самобичеванием и нечувствительностью к любым попыткам убедить её в том, что ей не за что себя винить.

В статье «Скорбь и меланхолия» Фрейд затрагивает вопрос о том, что может являться поводом к меланхолии, отмечая, что им может стать не только потеря объекта вследствие его смерти, но и «все ситуации обиды, пренебрежения и разочарования», которые обостряют конфликт амбивалентности [11, с.163].

Случай мадам Р. иллюстрирует именно такое развитие меланхолии: депрессивный эпизод она пережила впервые в возрасте 28 лет, когда её отец умер от рака, на что она отреагировала потерей сознания. Этот симптом с тех пор прочно вошёл в её жизнь, с ней стали часто случаться обмороки. За два года до этого события её родители развелись, чему предшествовали многолетние измены отца и тяжёлая обстановка в доме. Отец поставил матери ультиматум: либо та должна смириться с таким положением вещей, либо они расстаются, но тогда дочь останется с ним. Отношения мадам Р. с отцом были окрашены амбивалентностью: привязанность к нему соседствовала с агрессивными проявлениями в его адрес. Так, например, она отказалась есть на одном из семейных обедов, на котором присутствовала соседка, являвшаяся, как это было известно мадам Р., любовницей отца. Мадам Р. призналась Анн Овити-Гримальди в том, что могла проявлять протест против поведения отца только в такой молчаливой форме, не имея смелости упрекнуть его в изменах матери напрямую. Она чувствовала вину за то, что не осудила его за предательство, но также за то, что не слишком сильно горевала по нему после его смерти. Описывая отношения с отцом, мадам Р. заключила, что они были сложными, что она не была уверена ни в своей любви к отцу, ни в его любви к ней. Ей причиняла страдания мысль о том, что она была орудием в конфликте между родителями.

Проводя различие между скорбью и меланхолией, Фрейд описывает особый механизм идентификации с потерянным объектом при меланхолии, позволяющий различить эти два феномена с метапсихологической точки зрения. При меланхолии за отвлечением либидо от объекта не следует обращение либидо на новый объект, как это происходит после завершения работы скорби. Либидо возвращается в Я, а амбивалентные чувства к объекту претерпевают следующую метаморфозу: любовь к нему увековечивается в нарциссической идентификации Я с объектом, а ненависть, результирующая из обиды или разочарования, находит своё проявление в садистическом истязании эрзац-объекта в лице собственного Я. Такая стратегия избавляет от необходимости проявлять эти чувства напрямую, как отмечает Фрейд. В результате такой идентификации с потерянным объектом обвинения в его адрес оказываются направленными на себя, а Я меланхолического субъекта подвергается изменениям вплоть до его утраты, вплоть до ощущения себя «пустой оболочкой».

А.Овити-Гримальди познакомилась с мадам Р. во время мастер-класса по приготовлению кондитерских изделий для пациентов  больницы и стала свидетельницей её приступов самообвинения. Мадам Р. ставила себе в вину то, что случайно уронила и разбила чашку, то, что неправильно чистила фрукты, то, что спровоцировала своим якобы грубым обращением уход с мастер-класса одного из пациентов, покинувшего мероприятие по личным причинам, то, что замесила тесто с комочками. В конечном итоге, она заявила, что у неё слишком грязные руки, чтобы готовить, и что она лишь испортит кондитерские изделия.  Бред самообвинения доходил до того, что мадам Р. называла себя чудовищем, заслуживающим кары, и жила в ожидании наказания в виде слепоты. Она говорила о себе, что она плохая и порочная, и обвиняла себя в предательстве.

В этом самообвинении слышится отголосок идентификации с отцом, мотив страха подвести кого-то, то есть предать, ставший ключевым для большинства самоупрёков мадам Р. Именно этот страх лежал в основе того депрессивного приступа, в связи с которым мадам Р. попала в больницу. Поводом послужило следующее событие: домовладелец объявил о начале ремонтных работ в квартире, которую она снимала. Мадам Р. опасалась, что он обнаружит то, что она вовремя не позаботилась о техническом обслуживании водонагревателя, подвергнув жизнь соседей опасности. Эта тема не сходила у неё с языка во время работы с А.Овити-Гримальди. Чувствуя сильную тревогу в связи предстоящим событием, мадам Р. повторяла: «Я боюсь беспорядка, который это вызовет».

Инцидент с водонагревателем вызвал у неё чувство, что она является «тёмной личностью». Она говорила о себе так: «Я разваливаюсь на части», «Я поверхностна», «Я обманываю других» [12, с.9]. Идентификация с объектом привела в случае мадам Р. к невозможности обрести иную идентичность кроме идентификации с «ничто».

Такая идентификация наиболее ярко проявляется в бреде отрицания, впервые описанном французским неврологом Жюлем Котаром. Одна из пациенток Ж.Котара и его коллеги Ж.Фальре, демонстрировала картину особого ипохондрического бреда, сутью которого было ощущение себя мёртвой оболочкой, лишённой внутренних органов (по её словам, у неё остались «только кожа да кости разъятого тела»). Она была убеждена, что такое тело более не нуждается в питании и не может умереть естественным путём, а должно быть предано сожжению. Пациентка делала попытки осуществить самосожжение, до того как попала в больницу. Наряду с отсутствием ощущения себя живой она верила в собственное бессмертие, на которое она была обречена в качестве вечного наказания за то, что прожила, как ей казалось, жизнь, полную обманов и злодеяний. Рассматривая аналогичные случаи, Котар констатирует, что  у таких пациентов идея бессмертия представляет собой ипохондрический бред отрицания существования собственного тела, которое воспринимается ими как видимость, и подытоживает свои наблюдения в следующих словах «(…) они ни живы и не мертвы; они живые мертвецы.» [14, с.311].

Французский психиатр и психоаналитик Жан Ури в своём докладе на конференции в Милане в 1977 году также коснулся этого парадоксального модуса бытия меланхолика, пребывающего словно между жизнью и смертью и неспособного найти опору в жизни. Он упомянул об одном случае меланхолии, с которым он имел дело за пятнадцать лет до этого. Речь шла о фермере лет шестидесяти, чей сын взял на себя управление фермерским хозяйством и стал применять новые машины и технологии, относительно которых между отцом и сыном возникли разногласия. Пожилой фермер не хотел лишаться своего авторитета среди сельскохозяйственных рабочих, однако он всё-таки потерял бразды правления. Община произвела укрупнение земельных участков и выделила отцу участок, куда он должен был переехать. Он не смог справиться с этими потрясениями, спровоцировавшими меланхолию, и совершил самоубийство путём повешения. Комментируя этот переход к действию, Ури отметил, что крестьянин искал «точку крепления», точнее, «точку подвешивания» (point d’accrochage), и он её нашёл между небом и землёй, повиснув на верёвке. После произошедших событий он жил в «подвешенном» состоянии, и эти слова получили буквальное воплощение в суицидальном акте. С помощью своего тела фермер осуществил гегелевское «снятие» («Aufhebung»), то есть одновременно упразднение и сохранение. В его жизнь ворвалось событие, повлекшее за собой потерю, – потерю авторитета и власти, потерю его жизненных опор. Это событие, воспринятое как несправедливость, привело к разочарованию и потрясению основ субъективной структуры. Не осталось точки опоры, того места, которое бы организовывало его историю, из которого его существование получило бы оправдание и признание.

«Крах воображаемого»

В жизни шестилетней девочки Даши, чей случай депрессии описан в статье Климковой Н.П. «Психоаналитическая терапия детской депрессии: теория и клиника», также нет такой точки опоры, она бессознательно стремится добиться признания путём исчезновения из жизни родителей, которым она мешает: либо через смерть («Я хочу, чтобы меня убили»), либо через уход из дома. Она была вторым ребёнком у матери, которая мечтала о сыне. Материнская любовь досталась старшей дочери и младшему сыну, а Даше приходилось с самого рождения бороться за то, чтобы быть увиденной и услышанной. Она была беспокойным и кричащим младенцем, а когда она немного подросла, то выбрала стратегию невыносимого поведения: она испытывала терпение членов своей семьи, вынуждая мать прибегнуть к наказанию. Как отмечает автор, Даша трижды столкнулась с потерей: в виде отвержения со стороны матери при появлении на свет, затем в виде лишения внимания после рождения брата, наконец, в виде отсутствия поддержки со стороны отца, который в конфликтах девочки с матерью встал на сторону жены. На одном из сеансов Даша нарисовала нищенку в лохмотьях, очевидно ассоциируя себя с ней. Девочка призналась, что мечтает стать такой бродягой, которая бы снискала добрую славу за альтруизм и помощь людям, чтобы родители смогли оценить её и пожалеть о том, что лишились такой прекрасной дочери  [2, с. 96].

Данный пример наглядно демонстрирует несостоятельность конструкции идеального я меланхолика, то есть того нарциссического образа себя, который кажется субъекту привлекательным, будучи подкреплённым взглядом признания со стороны другого. Речь идёт о той воображаемой конструкции, на основе которой образуется вселенная смысла, то, что воспринимается как реальность, к которой субъект чувствует себя причастным. Судя по всему, Даше не довелось встретить взгляд признания со стороны матери, не посчастливилось обрести тот сингулярный образ себя, который бы делал возможным обретение устойчивого места в мире. Во взгляде матери, по-видимому, читались лишь плохо скрываемые равнодушие или досада: мать хотела видеть на месте этой девочки другого ребёнка – мальчика, а в родившейся девочке она не видела желанного объекта. Это был объект обременительных материнских обязанностей, объект-помеха. Именно с таким объектом – объектом-отбросом – девочка себя ассоциировала, поскольку была такой в глазах матери: той, кто должен быть исключён из жизни как таковой или по меньшей мере из жизни в родительском доме. Такой, какая она есть, ей не может быть места в этом мире, можно попытаться занять в нём какое-то место только путём соответствия внешним идеалам. Можно добиться признания людей, а через него и признания матери. Конструкция идеального я девочки за отсутствием опоры на опыт бытия желанным и привлекательным объектом выстраивается на основе я-идеала.

Такой идеал не может обеспечить устойчивость субъективной конструкции и чувства укоренённости на сцене Другого, поскольку,  по словам Жана Ури, он остаётся «снаружи, как бы форклюзированным, недейственным в существовании» [16, с. 25]. Он отмечает, что у меланхолика воображаемое, из которого соткана «ткань существования», словно бы терпит крах, делая невозможным поддержание устойчивости его бытия. Меланхолик проваливается в «точку ужаса», где он переживает боль существования в чистом виде,  будучи полностью беззащитным перед ней. Он лишён того щита, которым бы он мог прикрыться от столкновения с «точкой ужаса»: лишён той функции воображаемого, которая связана с производством образов.

Интересно, что уже упомянутый ранее Жюль Котар также обратил внимание на то, что у меланхоликов зачастую наблюдаются те или иные нарушения в работе воображения. В статье «Потеря ментальных образов при тревожной меланхолии» (1884) он обращается к такому интересному явлению, как потеря способности представлять себе отсутствующие объекты и приводит в пример два клинических случая тревожной меланхолии.

Один из пациентов, которого он наблюдал, – 68-летний  месье П., пребывал в меланхолии, которая сопровождалась чувствами страха и ужаса, парализовавшими всю его активность. Он чувствовал себя полностью опустошённым и недееспособным, отказывался от еды и от совершения самых необходимых действий, хотел покончить с собой. Он либо пребывал в состоянии полной неподвижности, либо ходил по комнате взад и вперёд,  повторяя, что он самый несчастный человек на свете и что он никогда не поправится. Помимо этих симптомов тревожной меланхолии  у него были ипохондрические бредовые идеи о том, что у него кончилась кровь, что всё его тело сгнило, что он скоро умрёт или что он уже мёртв. Кроме того, он жаловался на то, что в течение нескольких месяцев он не мог мысленно представлять предметы, которые были наиболее знакомы ему: город Б., в котором он прожил долгое время и в котором он знал каждую пядь, черты лица своей жены, которые представлялись ему теперь лишь очень смутными.

Похожий феномен Котар обнаружил у другого пациента, 40-летнего мужчины, руководившего судебной конторой. Он жаловался на снижение умственных способностей и на то, что не может выполнять свои профессиональные обязанности, кроме того, он говорил, что хочет покончить с собой.

Пациент почти не спал, ночью ходил по комнате и утверждал, что испытывает наибольшие трудности с мысленным представлением объектов. Проведя несколько дней с семьёй в провинции, он, сев в поезд, не смог представить себе лица своих близких, с которыми только что попрощался. Мужчина чувствовал себя неспособным продолжать работу, требовавшую внимания, и объяснял это тем, что он больше не может мысленно представлять и удерживать в памяти документы, связанные с его работой.

Жюль Котар выдвигает предположение, что этот феномен схож с жалобами «обычных» меланхоликов на то, что они смутно представляют себе объекты и чувствуют себя отделенными, словно завесой, от объективной реальности (Здесь можно вспомнить о мадам Р., которая чувствовала себя «как муха, которая бьётся о стекло»). Он не исключает того, что потеря ментальных образов может также находиться в тесной связи с изменением аффективной жизни: полное стирание субъективных образов соседствует с абсолютным безразличием ко всему, что когда-то было для пациента самым дорогим.

Именно такая картина вырисовывается при прочтении «Книги непокоя» португальского поэта Фернандо Пессоа, представляющей собой своего рода дневник аффективной жизни его альтер-эго, Бернарду Соареша. Лиссабонец Бернарду, торговый служащий, ведёт уединённую, затворническую жизнь, не имея ни семьи, ни друзей, ни привязанностей, ни увлечений, ни развлечений. Он весь – во власти всепоглощающего аффекта меланхолии во всём многообразии её оттенков: тоски, усталости, боли, ужаса, ощущения потери смысла жизни.

Он чувствует тяжесть необходимости существовать, проявляющуюся в теле в виде тошноты, головной и мышечной боли. Эти ощущения усугубляются убеждённостью Соареша в его «врождённой неспособности существовать».

Он не может найти «точку крепления» к этой жизни. «Между мной и жизнью – тонкое стекло, (…) я не могу её коснуться», – заявляет он [8, с. 78]. К этой мысли он возвращается вновь и вновь на страницах своего дневника: «Что общего я имею с жизнью?» [7, с. 163]. Можно сказать, что он тот самый «живой мертвец», подвешенный между небом и землёй: у него есть тело, присутствующее в этом мире, но нет символического места, нет желания – он выбирает не любить, не действовать, не говорить.

«Всё вокруг меня – обнажённая абстрактная вселенная», – такими словами Соареш описывает отсутствие аффективной сопричастности к этому миру [8, с. 32].  Он даёт объяснение своему равнодушию в области чувств, обращая взгляд в своё сиротское детство: его мать умерла, когда ему был год, своего отца он не знал, ему лишь было известно, что он совершил самоубийство, когда Бернарду было три года. «Всё, что есть разрозненного и жёсткого в моей чувствительности, проистекает из отсутствия этого тепла и из бесплодной тоски по поцелуям, которых я не помню. Я ненастоящий.», – заключает он  [8, с. 31].

Глубоко внутри он нежно лелеет смутные воспоминания о матери, оставшейся  единственным объектом его сердечной привязанности. Очень точную характеристику такой позиции меланхолика даёт Сержио Бенвенуто: «Он удерживает любовь в себе, он не разрежает её ни в действии, ни в любви»  [13]. Соареш пишет, что любовь – это усталость от самого себя, «трусость и предательство нас самих», а действие – это «недуг мышления (…). Действовать значит изгонять себя» [8, с. 276].

Это отвращение к действию является одним из ключевых моментов жизненной философии Соареша (отсюда проистекает и отвращение к жизни как к действию). Действие в его представлении не только не имеет смысла, но и рассматривается им как выставление напоказ чего-то сокровенного в себе. Он не хочет «касаться жизни даже кончиками пальцев», не хочет растрачивать свою «личность в оргиях существования», иными словами, он не готов, если так можно выразиться, поделиться с миром собой, не готов обозначить своё присутствие в нём с помощью действий и связей с другими людьми.

Интересно, что о непосредственной связи аффекта и действия говорил ещё Спиноза, понимавший под аффектом «испытываемые телом ощущения, которые приводят к тому, что способность действия нашего тела увеличивается или уменьшается, усиливается или задерживается, и вместе с тем идеи этих ощущений» [10, с. 94-95].

Меланхолия, по мысли Спинозы, – это производное от печали, одного из трёх фундаментальных аффектов. Два других основополагающих аффекта –  радость и желание. Все остальные аффекты так или иначе сводятся к этим трём.

Аффекты свидетельствуют о двух модальностях, в которых может пребывать человек, испытывающий их: активной и пассивной. Одни аффекты рождаются волей человека к самосовершенствованию, а потому они наделяют его силой и энергией для осуществления душевной, мыслительной и физической деятельности, другие аффекты являются следствием утраты желания совершенствоваться и потому они являются тем, что принято называть «страстями», тем, что приносит страдание, тем, что приходится пассивно претерпевать. К аффектам «действующей души» относятся радость и желание, им противостоит печаль как то, «чем уменьшается или задерживается способность мышления души» [10, с.190]. Спиноза полагал, что радость и желание являются такими аффектами, которые можно назвать действиями, поскольку они происходят от «полных идей», то есть ясных представлений о чём-либо, а человек является их «полной причиной». Печаль – то есть страдание души – происходит от  «спутанных идей». Душа, таким образом, либо действует, либо страдает.

Меланхолия как аффект, выводимый из фундаментального аффекта печали, в учении Спинозы представляет собой страдание, вытекающее из неспособности человека связать аффект с ясной и отчётливой идеей.

«Долг говорить искусно»

Бернарду Соареш также пытается облечь в слова все чувства, которые он испытывает, по сути, только о чувствах он и пишет, но какими бы красивыми метафорами он ни пользовался при их описании, ему никак не удаётся выйти за пределы абстракций, описываемые чувства практически лишены связи с жизнью, с конкретными людьми или конкретными событиями, иными словами, с собственной историей.

С одной стороны, письмо приносит Соарешу облегчение, поскольку он видит в нём противоядие против невыносимого существования («Я пишу, чтобы отвлечься от жизни» ), но, с другой стороны, письмо воспринимается им как действие по изгнанию себя: «Для меня писать значит презирать себя. (…) Да, писать значит терять себя.» [8, с. 139].

Юлия Кристева в своей книге «Чёрное солнце. Депрессия и меланхолия» обращает особое внимание на эту разобщённость между речью меланхолика и его аффективной жизнью, которая, не находя словесного выражения, не находя выхода в символическое, прячется в семиотических проявлениях, – интонациях, ритме и темпе речи, в вокальных модуляциях.  Меланхолик говорит так, словно не верит в то, что он произносит, позволяя смыслу ускользнуть от речи. Сколь бы многоречивым он ни был, его слова концентрируются вокруг одних и тех же жалоб, не касаясь той раны, которая стягивает к себе всю энергию либидо, и не позволяя завершить траур по объекту. Вот как говорила об этом Анна, анализантка Юлии Кристевой: «даже когда я говорю о своей жизни, ощущение, словно бы я говорила о ком-то другом.», «Говорю, (…), как будто слова вот-вот кончатся, у меня чувство, что я сейчас выскочу из собственной кожи, однако основание моего горя останется нетронутым» [3, с. 65-68].

Однако Ю.Кристева обнаруживает у Анны те семиотические следы аффекта, от которых удаётся перебросить мостик к словесным представлениям. Она обращает внимание на означающее «дом» на блузе анализантки, с воспоминанием о котором была связана невысказанная печаль, а также слышит, как сбивается голос Анны, когда она говорит об этом чувстве, которое не может символизировать. В звуке её голоса Кристева различает затаённую ненависть к матери, тактильного контакта с которой она была лишена в первые годы своей жизни ввиду наличия кожных заболеваний. Вместо прикосновения к коже матери Анна слышала её голос. Именно  голос  Анны стал носителем того аффекта, который не мог найти выхода, тайным языком её печали, оборотной стороной которой была ненависть.

Кристева даёт интерпретации этому тайному языку меланхолии, то есть вокальным модуляциям Анны, тем самым открывая аффекту путь к словам. Она отмечает, что именно такая отделённость слов от аффективных  и вокальных вписываний лишает речь меланхолика жизни и  субъективного смысла, а значит, возможности стать пространством желания.

Ж.Лакан также указывает на эту несостоятельность речи меланхолика, чей аффект обитает не в языке, а в теле: «Возьмем, например, грусть – ее обычно называют депрессией, полагая носителем ее либо душу, либо психологическое напряжение в духе философа Пьера Жане. Но ведь это вовсе не состояние души, это просто-напросто моральный изъян, или, как выражался Данте, да и Спиноза тоже, грех, то есть нравственная трусость, существующая, по сути дела, в координатах мысли, иначе говоря, долга говорить искусно, [[Есть лишь одна этика – этика искусного слова.]] найдя тем самым свое место в бессознательном, внутри структуры.» [7, с. 40-41]. Таким образом, меланхолик – это тот, кто уклоняется от этического долга в психоаналитическом понимании. Этот долг связан с желанием, которое может сказаться не иначе как через речь: «Только на стыках речи, на уровне её появления, возникновения, произрастания, заявляет о себе желание.» [5, с. 332]. Исчезновение желания заставляет субъекта погружаться в меланхолию, переживать муку существования.

Эта краткая характеристика, которую Лакан даёт меланхолии, близка тому взгляду на меланхолию, который развивает Сёрен Кьеркегор в трактате «Или-или»: философ  обращается к таким аспектам человеческой экзистенции, как желание, наслаждение, а также долг, под которым он понимает нечто отличное от любого рода внешних обязательств. Кьеркегор делает акцент на том, что меланхолия имеет отношение к этической проблематике.

В «Или-или» Сёрен Кьеркегор концептуализирует два типа мировоззрения, которые полностью определяют образ жизни человека, – эстетический и этический. Эстетик руководствуется девизом «Нужно наслаждаться жизнью», помещая условия  наслаждения вовне и ориентируясь на достижение чего-то, что он полагает для себя «высшим благом», будь то здоровье, красота, богатство, власть, почести, собственные таланты и так далее. Такого человека характеризует «непосредственность», в том смысле, что он не совершает выбор, точнее, совершает «относительный выбор», то есть действительный лишь для данной минуты или такой, который теряется во множестве предметов выбора. «(…)эстетический выбор, в сущности, не выбор, а бесконечное выбирание.», – подчёркивает Кьеркегор [4, с. 471]. Эстетик позволяет жизни увлечь себя своим течением и, согласно Кьеркегору, живёт как бы вне себя.

Этик, в свою очередь, – это тот, кто готов совершить, выражаясь словами Лакана,  «абсолютный выбор, выбор, не мотивированный никаким благом» [6, с. 331]. Кьеркегор говорит о том, что жизнь этика связана с выполнением долга, но не внешнего, а внутреннего, долга по отношению к самому себе. Осознание такого долга приходит к человеку в момент  отчаяния, не житейского отчаяния, которое, по мнению Кьеркегора, наносит вред, а такого отчаяния, которое охватывает всего человека. Тот, кто не пытается избежать этого чувства, выдерживает его интенсивность в наивысшей точке, «выбирает себя» и переходит к этическому мировоззрению.

Кьеркегор называет меланхолию «истерией духа»: настаёт момент, когда «бессознательная непосредственность», погоня за благами начинает утрачивать своё первостепенное значение, и субъект погружается в ощущение неудовлетворённости жизнью и бессмысленности существования. Если при этом не происходит «переход от эстетической непосредственности к этическому сознанию», то человек становится пленником меланхолии.

Резюмируя мысль Кьеркегора, можно сказать, что меланхолик – этот тот, кто не выполняет некий высший долг перед самим собой и перед существованием.

Как понимается этот долг в психоаналитических координатах?

Жан Ури говорит о том, что за присутствие в мире всем приходится платить. Чем же, по его мнению, оплачивается этот долг перед существованием? Образами. Образами, которых меланхолику не хватает. Он сравнивает образы с монетами, отличающимися друг от друга своей номинальной стоимостью и изображениями. Меланхолик за неимением образов расплачивается лишёнными сингулярности представлениями, унифицированной валютой, чем-то вроде римских тессеров – игральных костей из стекла или камня, – разрозненными фрагментами, не складывающимися в мозаику, в индивидуальный смысл.

Этот «варварский способу уплатить долг» – через опору на Сверх-Я – лишь усиливает чувство вины меланхолика. Вины за что? Согласно Лакану, за трусость, за отсутствие готовности пойти на риск, без которой невозможно идти путём своего желания: «Единственное, в чём человек, во всяком случае в аналитической перспективе, может быть виновен, так это в том, что он поступился своим желанием.» [6, с. 406]. Страх пойти на риск заставляет субъекта следовать по пути служения благам и повиноваться императиву Сверх-Я. В таком случае желание подменяется суррогатом, – вожделением того, что почитается благом, того, что продиктовано Сверх-Я. Как отмечает Жижек в своей статье «Счастье? Нет, спасибо!», «в конечном счёте самое плохое, что случится, – это то, что мы получим то, чего «официально» хотим.» [17].

Здесь можно привести в пример то, как американский писатель Эндрю Соломон, автор книги «Полуденный бес. Анатомия депрессии», описывает зарождение своей депрессии: «У меня не было депрессии, пока я не решил большинство своих проблем (…), я опубликовал первый роман; я прекрасно ладил с родственниками; (…);  я купил красивый новый дом; я писал для The New Yorker. И вот, когда жизнь стала упорядоченной и не осталось причин для переживаний, на мягких кошачьих лапах подкралась депрессия и всё испортила» [9, с. 41]. Эндрю Соломон удивлялся тому, почему он не чувствовал себя счастливым, если в его обстоятельствах он должен был бы себя таковым чувствовать: «Я люблю вечеринки, и я люблю книги, и я понимал, что должен быть счастлив.» [9, с. 53]. Обращает на себя внимание императивное «должен», которому он неукоснительно следовал до того момента, пока не началась депрессия. Наступил такой момент, когда следование за ненасытными призывами Сверх-Я стало уже невозможным (»Я работал по двенадцать часов, успевал за вечер на четыре вечеринки. Что же случилось?»), а обнаружение своего желания было ещё невозможным. Эндрю Соломон оказался на перепутье, испытав то отчаяние, о котором писал Кьеркегор. По мысли Кьеркегора, меланхолия отступает тогда, когда совершается переход к этическому мировоззрению: «предайся отчаянию – и мир приобретёт в твоих глазах новую прелесть и красоту, твой дух не будет более изнывать в оковах меланхолии и смело воспарит в мир вечной свободы.» [4, с. 369]. В психоаналитической оптике таким переходом к этическому мировоззрению будет признание своего желания и готовность следовать ему: «Главный этический вопрос ( «в перспективе Судного Дня»): Поступал ли ты в соответствии с желанием, которое в тебе обитает?» [6, с. 394].

Как же меланхолику обрести доступ к этой оживляющей и умиротворяющей функции желания? Юлия Кристева указывает на такой способ, как «именование удовольствия и неудовольствия во всех их мельчайших хитросплетениях» [3, с. 78]. Бернарду Соареш прибегнул к этому способу через письмо, уклонившись от «кастрационного обмена» с другим. Письмо позволяло ему анализировать свою боль и точно фиксировать свои ощущения вплоть до той точки, где, выражаясь словами автора, «они крошатся и распадаются» [8, с. 399]. Такая синтоматическая опора на целительную силу слова позволила ему не замыкаться в немоте меланхолического аффекта.

Что же касается собственно психоаналитической практики, то Юлия Кристева осторожно высказывает мысль о том, что, возможно, психоанализ всё-таки имеет шанс трансформировать эту «парадоксальную конституцию» меланхолика за счёт того, что может поспособствовать «лучшему объединению семиотических волнений в символическом строении.»  [3, с. 78].

Франсуаза Дольто в своей одной своей лекции, посвящённой теме смерти («Говорить о смерти»), рекомендует аналитику, имеющему дело с меланхолическим субъектом, апеллировать к измерению смысла и желания, обращая внимание депрессивного человека на то, что есть что-то, что позволяет ему продолжать жить, и подталкивать его к тому, чтобы он начал говорить именно об этом, а не о том, что пригвождает его к прошлому. Меланхолик не видит своего будущего, воспринимает свою жизнь так, как будто она уже прошла, а потому утратила свою ценность. Как отмечает Сержио Бенвенуто, «мир фактов – это мир прошедших вещей. (…) Мир смысла – это мир будущего, то есть того, что ещё должно быть сделано, мир новизны, жизни.» [13]. В этой обращённости к будущему рождаются образы, фантазмы, подкрепляющие желание, – желание желать, то есть жить. 

Библиографический список:

1. Дольто Ф. Говорить о смерти. URL: https://strana-oz.ru/2013/5/govorit-o-smerti. (дата обращения: 7.07.2025).
2. Климкова Н.П., Климков О.С.  Психоаналитическая терапия детской депрессии: теория и клиника.  // Психология и психотехника. – 2018. – № 4. – С. 88-107. – Электронная версия представлена на сайте изд-ва “Нота Бене”. URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=27533 (дата обращения: 28.07.2025).
3. Кристева Ю. Чёрное солнце: Депрессия и меланхолия / Пер. с фр.. – М.: Когито-Центр, 2016. – 276 с.
4. Кьеркегор С. Или-или. – Москва: Издательство АСТ, 2022. – 512 с. – (Эксклюзивная классика).
5. Лакан Ж. Семинары. Книга 2: «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55) / Ж. Лакан. – Москва: «Гнозис», «Логос», 2021. – 528 с.
6. Лакан Ж. Семинары. Книга 7: Этика психоанализа (1959/60) / Ж. Лакан. –Москва: «Гнозис», «Логос», 2006. – 416 с.
7. Лакан Ж. Телевидение. Пер. с фр./Перевод А. Черноглазова. М.: ИТДК «Гнозис», Издательство «Логос», 2000. – 160 с.
8. Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2020. – 496 с.
9. Соломон Э. Полуденный бес. Анатомия депрессии. – Москва: Издательство АСТ, 2021. – 736 с.
10. Спиноза Б. Этика – Москва: Эксмо, 2021. – 288 с.
11. Фрейд З. Печаль и меланхолия. Хрестоматия: в 3 т. Том 1: Основные понятия, теории и методы психоанализа. Пер. с нем. А.М.Боковикова. – М.: Когито-Центр, 2016. –  с. 149 – 170.
12. Auvity-Grimaldi A. Perte impossible et culpabilité à travers un cas clinique de mélancolie. Mémoire de Master. Anger: Université Angers, 2016. – 33 pages. URL:  http://dune.univ-angers.fr/fichiers/14006854/20162MPSY5340/fichier/5340F.pdf (дата обращения: 20.07.2025).
13. Benvenuto S. Narzissmus und Melancholie[1]. RISS. Zeitschrift für Psychoanalyse, 16. Jahrgang, Heft 50, 2001/I, Seiten 23-50.
14. Cotard J. Du Délire hypocondriaque dans une forme grave de la mélancolie anxieuse.// Études sur les maladies cérébrales et mentales. Paris: Bailliere, 1891.- pages 307-313.
15. Cotard J. Perte de la vision mentale dans la mélancolie anxieuse. // Études sur les maladies cérébrales et mentales. Paris: Bailliere, 1891.- pages 345-350.
16. Oury J. Violence et Mélancolie. La violence (1). // Actes du Colloque de Milan, 1977. Paris: Union Générale d’Éditions, 1978. – 456 pages.
17. Žižek S. Happiness? No, thanks! – 2018. URL:  https://thephilosophicalsalon.com/happiness-no-thanks/ (дата обращения: 8.07.2025).

Автор: Юлия Владимировна Лукашева

Юлия Лукашева

Психоаналитик, преподаватель кафедры теории психоанализа АНО ВО «ВЕИП»
Профессиональные интересы: Психоанализ Фрейда-Лакана, психоанализ Ф. Дольто

Ресурс автора: https://psycho-analysis.webnode.fr/