Аннотация. В статье на материале психоаналитических концепций А. Фрейд, М. Кляйн и Ф. Дольто рассматриваются механизмы становления детской субъектности в условиях дефицита родительского отклика. Показано, что нарушения защитной функции Эго, процессов интеграции частичных объектов и символизации телесного опыта могут приводить к формированию невротических и субъективационных нарушений. На примере фильма А. Звягинцева «Нелюбовь» анализируется, как эмоциональная и речевая недоступность значимых взрослых препятствует становлению целостного образа себя у ребёнка. Предлагается трёхуровневая модель дефицита отражения: адаптивный, интегративный и символический уровни.
Ключевые слова: детский невроз, идентичность, зеркало, Анна Фрейд, Мелани Кляйн, Франсуаза Дольто, бессознательный образ тела, символизация
Проблема становления детской субъектности в психоанализе тесно связана с качеством отношений ребёнка со значимым взрослым. Традиционная метафора «глаза — зеркало души» применительно к детскому развитию обретает буквальный психологический смысл. Для ребёнка функцию такого зеркала выполняет ближайшее взрослое окружение, прежде всего, родители. В раннем развитии именно взрослый обеспечивает не только удовлетворение потребностей, но и символическое признание ребёнка, необходимое для формирования устойчивого образа себя.
Как подчёркивал Д. Винникотт, в индивидуальном эмоциональном развитии лицо матери выступает первичным зеркалом, в котором ребёнок обнаруживает собственное отражение [1]. Лакановская концепция стадии зеркала позволяет уточнить этот процесс: формирование инстанции «Я» происходит через идентификацию с внешним образом, предоставляемым Другим, и от целостности этого образа зависит устойчивость зарождающейся субъектности [5]. Всматриваясь в родительские лица, жесты и интонации, ребёнок выстраивает первичные ответы на фундаментальные вопросы: «Кто я?», «Достоин ли я любви?», «Ценен ли я безусловно?». Когда отражающая способность родительской среды ослабевает под влиянием усталости, тревоги или неосознаваемых ожиданий, ребёнок сталкивается с искажённым отражением, возрастает риск развития тревоги, защитной ригидности, расщепления опыта и затруднений символизации.
В статье детский невроз понимается не как узко клинический диагноз, а как нарушение психического становления, связанное с дефицитом отражения в родительском Другом, и как затруднённая попытка психики собрать целостный образ себя из разрозненных и противоречивых откликов. Автор статьи обращается к психоаналитическим концепциям детского невроза, чтобы показать, каким образом немой диалог между взрослым и ребёнком формирует либо целостного субъекта, либо условия для его исчезновения. В связи с этим возникает вопрос о том, какие механизмы родительского отражения являются критическими для становления детской субъектности и что происходит, когда они одновременно дают сбой. Для ответа на него сопоставляются три психоаналитические перспективы: А. Фрейд — в аспекте защитных механизмов Эго, М. Кляйн — в аспекте ранних объектных отношений, Ф. Дольто — в аспекте бессознательного образа тела и речевой символизации.
Психоаналитическая мысль, начиная с работ З. Фрейда, помещает детство в центр объяснения невротических расстройств. В ранних построениях З. Фрейда невроз взрослого понимался как регрессивное возвращение к инфантильным конфликтам, не получившим символической переработки, то есть к ситуациям, в которых желание столкнулось с запретом, а аффект остался невыраженным [7]. Позднее акцент сместился на сам период детства: детский невроз стал рассматриваться как свидетельство нарушения естественного хода развития, как сбой в процессе, в котором субъект только начинает собирать себя из фрагментов телесного опыта, родительских откликов и невысказанных слов. Именно на этом этапе, в точке перехода от биологического организма к человеческой личности, становятся значимыми механизмы, исследованные ведущими детскими аналитиками.
Концепции детского невроза, разработанные А. Фрейд, М. Кляйн и Ф. Дольто, позволяют увидеть многомерную структуру становления юного субъекта. Каждая из них раскрывает определённый аспект этого процесса. А. Фрейд сосредоточилась на развитии защитных механизмов Эго и путях их адаптации к требованиям внешнего мира [6]. В её концепции детский невроз возникает как следствие ригидной защиты, формирующейся тогда, когда окружение не позволяет влечению найти компромиссное удовлетворение и символическое оформление. Если родительское отражение является фрагментарным, реагируя лишь на отдельные импульсы ребёнка, Эго вынуждено выстраивать искажённые защитные механизмы. Постоянное подавление одной части «Я» ради сохранения любви объекта закладывает основу будущей симптоматики, в которой запрещённое влечение находит выход в виде тиков, навязчивостей и страхов.
М. Кляйн перенесла акцент на ранние объектные отношения. Согласно её теории, психический мир младенца структурирован бессознательными фантазиями о «хороших» и «плохих» объектах [4]. Невроз укореняется в неудачной интеграции этих частичных объектов в целостный образ и в невозможности достичь депрессивной позиции, при которой объект переживается как амбивалентный, но отдельный. Когда родительская фигура непредсказуемо колеблется между принятием и отвержением, ребёнок застревает в расщеплении и не может собрать единый образ ни себя, ни Другого. В такой ситуации внутренний мир заполняется преследующими фигурами, а тревога уничтожения не получает символического контейнирования.
Ф. Дольто ввела в психоанализ понятие бессознательного образа тела, который формируется не столько через зрительное восприятие, сколько через символическое опосредование, прежде всего через речь, адресованную ребёнку [2]. В её понимании ребёнок с момента рождения существует в языке, и именно словесное означивание его реального опыта структурирует бессознательный образ тела. Для Дольто ключевую роль играет проговаривание переживания: телесные ощущения, боль, разлука и страх должны быть обозначены словом [3]. Когда взрослый оставляет переживание в молчании, телесный образ не получает символической опоры и остаётся на уровне недифференцированного напряжения. В таком понимании зеркалом становится язык, а его молчание оставляет ребёнка не с искажённым отражением, а с пустотой. Невроз, по Дольто, возникает из невысказанного — из того, что было прожито телом, но не получило репрезентации в речи.
Таким образом, уже на уровне теоретических концепций, как нам представляется, возможно выделить три регистра, по которым может пойти нарушение субъектности: адаптивный сбой, связанный с отказом зеркала отражать импульс (А. Фрейд), интегративный сбой, выражающийся в неспособности собрать части в целое (М. Кляйн), и символический сбой, связанный с молчанием языкового зеркала (Ф. Дольто).
В совокупности эти три регистра показывают, что детский невроз разворачивается в пространстве отношений между ребёнком и взрослым, там, где взгляд, голос и слово перестают выполнять отражающую и организующую функцию. Возникает, таким образом, исследовательский вопрос: как проявляется одновременный отказ этих трёх механизмов — адаптивной защиты, интеграции объектов и символической речи — в реальном опыте ребёнка и какую форму принимает его остановка психического становления личности (то, что можно назвать «субъектным исчезновением»)?
Для ответа на этот вопрос целесообразно обратиться к фильму А. Звягинцева «Нелюбовь» (2017), в котором системный характер родительской нелюбви и психоаналитическая драма сборки и распада субъекта визуализированы с максимальной клинической точностью. Киноповествование разворачивается как хроника распада семьи, в центре которой оказывается двенадцатилетний Алёша. Родители мальчика сосредоточены на собственном конфликте и выстраивании новых жизненных сценариев, тогда как ребёнок оказывается исключённым из пространства их внимания. Уже в первых сценах фильма задаётся ключевое смысловое противопоставление: мать смотрится в зеркало, занимаясь собой и мысленно ориентируясь на новую личную жизнь, в то время как Алёша, случайно услышав разговор родителей, узнаёт, что ни один из них не хочет оставлять его себе. Этот эпизод символически обозначает главный дефицит семьи: родительское «зеркало» утрачивает способность отражать ребёнка как значимого Другого и начинает функционировать исключительно как инструмент взрослого нарциссического самоподтверждения.
С позиции А. Фрейд, психическое положение Алёши можно описать как ситуацию, в которой Эго лишено достаточной поддержки для выработки гибких и адаптивных защит [6]. Среда предъявляет мальчику противоречивые требования: с одной стороны, он должен быть незаметным и не создавать дополнительных трудностей, с другой — сохранять внешнюю успешность и соответствие нормам повседневной жизни. В таких условиях формируется ригидная защита, проявляющаяся в сдержанности, внешнем послушании и подавлении аффекта. Эпизод, в котором Алёша остаётся один в пустой квартире и молча выполняет привычные действия, не обращаясь за помощью и не выражая тревоги, демонстрирует крайнюю степень изоляции аффекта: психика как будто отказывается подавать сигнал, поскольку адресат этого сигнала отсутствует.
С точки зрения М. Кляйн, история Алёши разворачивается как драма невозможности интеграции объекта и достижения депрессивной позиции [4]. Родители переживаются ребёнком преимущественно как угрожающие и отвергающие фигуры, не способные соединить в себе противоположные качества и стать целостным объектом любви. При этом у мальчика не возникает пространства, в котором можно было бы совместить любовь, вину и утрату. Родительский образ не собирается в амбивалентную целостность, а остаётся расколотым и фрагментарным, что усиливает внутреннюю тревогу и переживание пустоты. В таком психическом состоянии становится невозможной репарация, а утрата хорошего объекта не может быть ни оплакана, ни символически переработана.
Наиболее значимой для понимания трагедии фильма оказывается концепция Ф. Дольто. В фильме особенно подчёркивается мотив молчания как формы психического насилия. Телесный и эмоциональный опыт Алёши — одиночество, страх быть брошенным, невозможность выразить боль — не получает от родителей ни словесного подтверждения, ни символического признания. В семье отсутствует не только эмоциональный контакт, но и адресная речь, предполагающая обращение к ребёнку как к субъекту. В ключевой сцене родители обсуждают его судьбу в третьем лице, как будто его нет рядом. Этот эпизод можно рассматривать как отказ в символизации, при котором переживание ребёнка не просто замалчивается, а оказывается лишённым речевой формы. В терминах Дольто, именно здесь возникает дефицит символического оформления бессознательного образа тела: телесный опыт не получает словесной опоры и не включается в историю, которую ребёнок может присвоить себе [2].
Финал фильма подчёркивает необратимость этого процесса. Родители продолжают жить в привычном ритме, возвращаясь к работе, новым отношениям и бытовым заботам, тогда как исчезновение Алёши не становится для них событием, требующим символической переработки. Отсутствие ребёнка не проговаривается и не осмысляется, а замещается повседневностью. С точки зрения Дольто, именно это молчание закрепляет окончательное исключение ребёнка из речи значимых Других: он не становится воспоминанием, рассказом или предметом внутренней работы, а остаётся пустотой, вокруг которой взрослые выстраивают дальнейшую жизнь [3].
Таким образом, фильм позволяет показать предельную форму детского невроза как нарушение условий становления субъекта, при котором телесное существование не получает ни отражения, ни интеграции, ни символического признания, причем нарушения детской субъектности возникают не только в результате прямой агрессии, но и, прежде всего, вследствие дефицита родительского отклика. Случай Алёши показывает, что за метафорой «субъектного исчезновения» стоит не физическая пропажа, а нарушение самих условий становления субъекта (дефицит отражения, интеграции и символизации).
В этом смысле концепции А. Фрейд, М. Кляйн и Ф. Дольто, на наш взгляд, не повторяют друг друга, а описывают разные уровни одной и той же проблемы: как ребёнок становится субъектом и что происходит, когда это становление блокируется, однако их объяснительная сила применительно к феномену родительской нелюбви неравнозначна. Концепция А. Фрейд с её вниманием к защитным механизмам Эго убедительно описывает, как ребёнок адаптируется к дефицитарному отражению, но оставляет без ответа вопрос, почему само отражение оказалось пустым и что именно утрачивается в структуре субъекта. Подход М. Кляйн, напротив, проникает в наиболее архаичные слои объектных отношений и вскрывает преследующий характер расколотого зеркала, однако фокусируется преимущественно на внутрипсихической драме, почти не рассматривая языковое опосредование.
Почему же при очевидной взаимодополнительности именно концепция Дольто позволяет наиболее полно описать трагедию, выявленную в фильме «Нелюбовь»? Именно концепция Ф. Дольто, на наш взгляд, обладает наибольшей эвристической ценностью в контексте родительской нелюбви: она единственная последовательно связывает образ тела с актом речи, показывая, что зеркало перестаёт отражать не тогда, когда оно «плохое», а когда оно немо [2]. Субъектное исчезновение, таким образом, оказывается результатом не агрессии, а невысказанности — отказа в символическом признании. Ребёнок, не получивший отражения, не формирует целостную субъектность и потому оказывается символически исчезающим для окружающих, оставляя после себя лишь немую, невыносимую тишину, требующую осмысления как в клиническом кабинете, так и в широком пространстве культуры.
Библиографический список:
1. Винникотт Д. Игра и реальность / Д. Винникотт. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2016. – 208 с.
2. Дольто Ф. Бессознательный образ тела: Т. 16 / Ф. Дольто. – М.: ЭРГО, 2006. – 375 с.
3. Дольто Ф. На стороне ребёнка / пер. с фр. Е. В. Баевской, О. В. Давтян. – Екатеринбург: Рама Паблишинг, 2013. – 722 с.
4. Кляйн М. Детский психоанализ / пер. О. Бессоновой. – 2-е изд., электрон. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2016. – 160 с.
5. Лакан Ж. Семинары. Книга 1: Работы Фрейда по технике психоанализа / пер. с фр. М. Титовой, А. Черноглазова. – М.: Гнозис/Логос, 2019. – 432 с.
6. Фрейд А. Психология «Я» и защитные механизмы / пер. с англ. – М. : Педагогика-пресс, 1993. – 140 с.
Фрейд З. Торможение, симптом и тревога (1926) / пер. с нем. А. М. Боковикова // Хрестоматия: в 3 т. – 2016. – Основные понятия, теории и методы психоанализа. – С. 407–489.
Автор: Проничева Екатерина Алексеевна
Проничева Екатерина Алексеевна
психоаналитик,
выпускница АНОВО “ВЕИП”,
победитель конкурса АНОВО “ВЕИП”
“Цветы жизни”