Паранойя. Или успешное убийство сына после неудачной попытки убийства отца | Du meurtre réussi du fils à l’échec du meurtre du père

Статья французского психоаналитика Joël Bernat.
Редакторы: Юлия Лукашева, Анна Шестакова.

Я буду продвигаться не от истории Шребера к параноидальному бреду, как это обычно делается, а наоборот, то есть от клинического опыта бреда к случаю Шребера; и, кроме того, подходя к этой клинической картине не с помощью психических объектов, представленных в бреде и посредством его, а рассматривая бред как попытку выработать и понять способ отношений, в данном случае между отцом и сыном, который иногда повторяется и продолжается в переносе между Шребером и его читателями, с целью понять, что составляет ядро исторической правды этого бреда. Это приведет нас к клиническому изучению отчуждения и фантазмов об убийстве, как они представлены в «Мемуарах нервнобольного» Даниэля Пауля Шребера (1903).

Кроме того, многочисленные рассказы писателей, находящихся в бреду[1], таких как Вольфсон, Сведенборг и др., клинически очень ценны тем, что являются попытками дать нам понять процесс и функцию параноидального бреда. Именно это предчувствовал Фрейд в своих «Психоаналитических заметках об одном автобиографически описанном случае паранойи» (1911).

Введение. Фрейд, Юнг и фантазмы об убийстве

Несколько слов о контексте восприятия Мемуаров[2] Шребера: именно Карл Густав Юнг познакомил Фрейда с этими Мемуарами, которые впечатлили его сходством между его теорией паранойи и теорией, предложенной Шребером[3]. Это сходство он утверждал до конца в своей практике психоанализа, включая разумную паранойю[4].

В 1911 году отношения между Фрейдом и Юнгом уже не были похожи на «медовый месяц», а явно находились под влиянием фантазма об убийстве отца[5], который Фрейд ощущал в критике своей теории либидо в «Метаморфозах души и её символах» Юнга[6], критике, которая могла бы быть попыткой «убийства отца первобытной (психоаналитической) орды». Фрейд развил эту тему убийства вскоре после этого в 1913 году в книге «Тотем и табу»[7], как своего рода ответ на текст «сына»[8]. (Этот переход от любви к ненависти происходит в соответствии с механизмом построения фантазма в три этапа, который резюмирует саму историю их отношений: «Я, Юнг, люблю Фрейда; нет, это он меня любит; нет, он не любит меня, он ненавидит меня!»).

Таким образом, мы имеем своего рода столкновение между:

– с одной стороны, отцом Шребера, убивающим своего сына, навязывая ему очень строгое воспитание, и сыном, который пытается избежать этого с помощью контр-теории в форме бреда;

– с другой стороны, отцом Фрейдом, защищающим свою теорию и теоретически убитым своим сыном Юнгом, который не хочет равняться на теорию отца[9].

Это указывает на то, что фантазм об убийстве отца не всегда является первичным, но иногда отвечает на фантазм об убийстве ребенка. В этом случае речь идет о защитной реакции сына на угрозу отчуждения со стороны отца, в физическом или психологическом проявлении. И Мемуары показывают, что убийство ребенка может происходить через воспитание, образование, теорию и т. д. Это воображаемое убийство может подпитывать контрпереносы наших интерпретаций и теорий: таким образом, не осознавая этого, мы можем быть: на стороне отца, убежденные, что высказывание сына безумно: мы убиваем ребёнка, не слушая его; или на стороне сына, выискивая частицы правды в бреде и отчуждающие элементы в речи отца.

Итак: кого мы убиваем, кого мы спасаем, а может быть, кто убивает нас?

Отметим также, что мы чаще и легче говорим о фантазме об убийстве отца, гораздо реже – об убийстве матери, и еще реже – об убийстве ребенка[10].

I. Отчуждение как убийство сына

Отчуждение, сознательное или бессознательное, вербальное или в виде действия[11] (как бить или вступать в сексуальную связь с ребёнком), является формой уничтожения мысли, а значит, и существования ребёнка: это то, что Шребер очень точно назвал убийством души[12].

Такое желание указывает на «серьёзную патологию отца», который в заметке в психиатрической карте, приведённой Мортоном Шацманом, описывается как страдающий «навязчивыми идеями и убийственными импульсами»[13]. Эта патология влияет на всю семью Шребера: его старший сын покончит жизнь самоубийством, дочь, по всей видимости, страдает прогрессирующим психозом, другая дочь устраивает истерики и т.д.: имеет место общее убийство души. Таким образом, безумие Шребера не было его личным изобретением, а результатом семейной системы отношений, члены которой становятся носителями безумия отца: они являются его назначенными пациентами. Это безумие отца нашло «три сцены» для своего проявления: педагогическая теория, воздействие на семью и религиозная мораль.

1. «Чёрное воспитание». Даниэль Готлиб Мориц Шребер, отец Даниэля Пауля, был приверженцем «чёрной педагогики[14]», по выражению Катарины Ручки, то есть репрессивного воспитания, направленного на «подчинение» детей с помощью «телесных наказаний» или «психического воздействия», чтобы сделать их покорными и послушными, под прикрытием таких принципов, как: «Кто сильно любит, тот сильно наказывает» или «это для твоего же блага!». Это повторяет религиозное воспитание по формуле: Perinde ac cadaver, то есть «повиноваться, как труп»[15]. Эта бредовая система воспитания отрицает реальное существование другого и развертывается в произведениях отца, где требуемая ригидность трупа реализуется на самом теле ребенка за счет целого набора словесных приказов и реальных ортезов. Но то, что мы должны измерить и не забыть, так это степень крайнего насилия в воспитании, которое взрослый навязывает ребёнку с самого его рождения, насилие, которое создает атмосферу ужаса (по образу того, что проживается в тоталитарных системах): эта жестокость является изнасилованием и инструментом порабощения, который мешает ребенку сформировать индивидуальную психику или рискнуть это сделать: результатом может быть психоз, а не «врожденный дефект», как утверждают некоторые. Насилие может усугубляться здесь молчаливым соучастием матери, что могло бы указать на отсутствие третьего лица.
   
2. Монотеистическая культура убийства. Кроме того, книги монотеистических религий полны историй об убийствах или жертвоприношениях детей (Исаак, Иисус), что облегчает и опошляет, или нормализует, убийство сына, ещё больше превращая его в жертвоприношение: такое толкование прикрывает и оправдывает убийство, придавая ему статус «правого дела», что стирает аспект жестокости и чтит отца… Одним словом, детоубийство является частью наших социокультурных и моральных предрасположенностей, и отец, официально представляющий Бога в своей семье, может по божественному промыслу принести в жертву ребёнка. Религия поощряет убийство, замаскированное под жертвоприношение, убийство, которое стало психическим с умственным отчуждением[16].
   
3. Бред отца. Чтобы убить психику ребёнка, отец Шребера разрабатывает теории и методы в нескольких трудах, таких как его Kallipädie. Среди прочего, техника для достижения «безусловного послушания ребёнка»[17]: «Всё давление, которое мы будем оказывать, чтобы направить волю ребёнка, создаст привычку абсолютного послушания (…) Мысль о том, что его воля сдерживается, никогда не должна приходить в голову ребёнку; скорее, ему должна быть окончательно привита привычка подчинять свои желания желаниям родителей или учителей… Тогда к его пониманию закона добавится понимание невозможности бороться с этим законом; таким образом, послушание ребёнка, основное условие для дальнейшего воспитания, будет прочно заложено на будущее[18]».
   
   Вот, определённый отцом, метод психического убийства, определение, которое, заметим, является также определением умственного отчуждения или диктатуры![19] И, повторюсь, не ребёнок является первым автором фантазма об убийстве, он лишь ищет способ, в зеркальном отражении, в реакции, уничтожить убийцу и насилие или избавиться от них. Здесь речь идёт об отце психотике, который психотизирует свою семью[20], что гораздо более отчуждает, чем то, что Фрейд отмечал, как общее понятие в своей работе «Неудобство в культуре»: «…семья не хочет дать свободу индивиду[21]».
   
4. Отчуждение как убийство души. Шребер, сын своего отца, хорошо осознает этот способ отношения, навязанного ему. Он описывает его так:
   
   «[X] Да, возникает вопрос, не сводятся ли все эти сплетни о том, что некто совершил убийство души, к тому факту, что он оказывает влияние на нервную систему человека, которого он в определенной степени держит в плену своей воли, как это происходит при гипнозе, — могло показаться душам чем-то настолько недопустимым, что для того, чтобы как можно сильнее осудить эту невыносимую практику, — и в соответствии с совершенно [XI] характерной для душ склонностью выражаться с помощью гипербол, — было использовано выражение «убийство души», за отсутствием более подходящего термина[22]».
   
   Это же услышал и доктор Вебер, который записал в своем отчёте: «… эта ригидность скорее свидетельствовала о напряжении пациента, раздражении, вызванном внутренним беспокойством; нет сомнений, что он находился во власти постоянных ярких и мучительных иллюзий чувств, переработанных в бредовом состоянии[23]». Обратите внимание на формулировку: иллюзии чувств, «переработанные», что отражает сам замысел отца!
   
5. Гипнотический тип отношений. Лэйнг и Эстерсон[24] в книге «Безумие: семейные корни» повторили это наблюдение: допсихотический или психотизирующий тип отношений между родителями и детьми вполне сопоставим с гипнотическими отношениями (так же как отношения между лидером и группой). Именно этот тип отношений Шребер назвал «убийством души» (Seelenmord) или, точнее, «психическим убийством», поскольку душа здесь не понимается в религиозном смысле, а обозначает в немецком языке также психическое.
   
   Ещё одним важным элементом является разница поколений, в результате которой психическое убийство и отчуждение черпают свою силу из реального соотношения сил и, таким образом, из физического подчинения через террор, а не только морального. Это один из инструментов отчуждения и источник запрета на мышление[25], который запрещает эго думать о самом терроре (что также является желанием отца Шребера[26]).
   
6. Первая сцена фундаментального отчуждения. Десятилетие исследований привело Фрейда к убеждению, что ядро невроза является результатом того, что представления взрослых, передаваемые посредством интерпретации и данные в качестве ответов, ранят исследовательский импульс ребёнка[27] и подавляют попытки независимого мышления (что может повторяться между аналитиком и его пациентом): «… если намерение воспитателя состоит в том, чтобы как можно раньше подавить любую попытку ребёнка мыслить независимо, в пользу столь уважаемой «честности», ничто не поможет ему в этом лучше, чем сбить его с пути в сексуальном плане и запугать в религиозной сфере. Самые сильные натуры, конечно, сопротивляются этим влияниям; они становятся непокорными авторитету родителей, а позже — любому авторитету».

Формулировка, хорошо подходящая к случаю Шребера! Фрейд часто напоминал в период с 1908 по 1910 год, что конфликтная ситуация, в которой ребёнок думает против представлений взрослых, может стать ядерным комплексом психоза и невроза[28], что подхватила Пьера Оланье: если идентифицирующий и идеалы берут верх, это убивает сингулярное мышление, которое заменяется эхом слов другого, его повторением.

Таким образом, вопрос об умственном отчуждении является ФУНДАМЕНТАЛЬНЫМ вопросом для людей, поскольку он противопоставляет:
– принадлежность: «быть идентифицированным кем-либо» или «быть идентифицированным как», и это с самого детства (см. первичные идентификации Фрейда),
– и сингулярность: «идентифицировать себя как» индивида.

В наши дни этот вопрос возникает на другой актуальной сцене, например, в контексте трансгендерности, той самой, которая навязывает интерпретацию тому, что говорит Шребер. Но это было бы смешением формы и сущности!

Ганс. Отражение этого фундаментального вопроса можно увидеть как у Гамлета, так и у Ганса: оба они, пытаясь найти ответ, прибегают к инсценировке, постановке, то есть к театру, переходному пространству (фобия, а затем опера для Ганса, сцена в сцене для Гамлета), что не поможет спасти Гамлета тогда, как позволило Гансу жить довольно хорошо. То есть найти другую сцену, которая будет действенной[29].

Ганс увидел большой живот своей мамы. Затем он видит ребёнка, кровь, и большого живота больше нет. Но ему рассказывают об аисте, навязывают эту мысль, и Ганс попытается найти объяснение, уважающее его восприятие, отвергая переосмысление своих чувств, сохраняя при этом родительский дискурс, создавая своего рода компромисс между своим мышлением и требованием родителей: у аиста есть короб для младенцев, то есть живот!

Компромисс, потому что его отец и Фрейд мешают свободному мышлению Ганса своими интерпретациями. Тогда фобия усиливается до тех пор, пока Фрейд не соглашается предоставить Гансу свободу думать то, что он думает. Фобия, таким образом, является другой сценой, на которой можно выразить и защитить свои мысли на другом языке (в данном случае языке лошадей), к которому другие не имеют доступа и которого не понимают.

Бред или фобия являются воображаемыми сценами, на которых человек пытается решить проблему отчуждения или достичь компромисса, то есть версию, выдвинутую в соответствии с требованиями родителей, и более тайную версию, уважающую собственные восприятия и мысли.

Процесс отчуждения. Напомним, что отчуждение является результатом двойственного движения, порождающего альтернативу между двумя психическими судьбами. Возьмём банальную повседневную сцену: взрослый кричит, ругается или бьёт ребёнка, запрещая ему кричать, ругаться и бить, в частности, «бить тех, кто меньше него», в то время как взрослый бьёт его[30]… Ребёнок оказывается перед альтернативой между тем, что он видит, и тем, что он слышит:

1. Либо он верит тому, что видит, то есть полагается на свидетельство своих чувств и защищает его, что приводит его к сомнению в словах родителей, поскольку он видит, что ему запрещают делать то, что на самом деле делает взрослый. Это сомнение приводит к разделению и способствует его индивидуации, лишая его родителей авторитета: ребёнок защищает свою уникальность, опираясь на видимое и свидетельство (своих) чувств (сенсорное), чтобы быть и ощущать себя сингулярным индивидом, почувствовать настоящее «я», но при этом рискуя быть менее любимым, даже отвергнутым[31], неправильно оцененным (например, «сорванец»…), но теперь он обладает критическим мышлением[32], которое может укрепиться в результате констатации «он/она мне лжёт, обманывает меня», что является движущей силой самостоятельного мышления и формирования «я», а значит, и неотчуждения. Это равносильно форме убийства путём отстранения воспитателя (что попытался бы сделать Юнг по отношению к Фрейду).
   
2. Либо он верит не в то, что видит, а в то, что ему говорят, отрицая свои восприятие и переживание (что отрицает само его существование): его восприятия заменяются образовательными дискурсами, процесс, который затем повторяется в самом построении бреда: фрагмент детской реальности заменяется современным элементом. Это заражает язык, который становится вектором отчуждения[33] (как очень хорошо показал Вольфсон), и, если бред является лишь конструкцией на этой основе единственного языка, он будет обречён на провал. Эта новая психическая реальность дискурса другого даёт субъекту фантазматическую иллюзию, что он занимает место среди избранных обладателей истины, что он укрывается в безопасности в другом … во всемогущих и всеведущих родителях, но при этом теряет свою автономию. Это подчинение внешним предписаниям становится внутренним (супер-эго), порождая предполагаемое совершенное существо (своего рода идеал совершенства), разумное и рассудительное существо, как того от него требуют (или как он считает, что требуют), и тогда любимое всеми … Ситуация, которую можно охарактеризовать как отчуждение, поскольку человек подчинён, под домашним арестом (что порождает ложное «я»); эта конструкция связана с тем, что сказано, то есть со свидетельством смысла (явным значением); таким образом, человек остается подчинённым языку. Ситуация, изложенная в схематическом виде, но повторяющаяся при каждой встрече, в условиях любой иерархии, воображаемой или реальной, в различиях поколений и, прежде всего, в любой группе людей, независимо от её размера: от пары до нации, включая институты, поскольку вопрос отчуждения является лишь другой стороной вопроса идентичности[34].
   
3. Существует возможная альтернатива в виде компромисса, но она является источником многих амбивалентностей, альтернатива между «противостоять, чтобы утвердиться» и «подчиниться», будь то из любви, для защиты или из страха (Гамлет). Компромисс, который может быть выработан на другой сцене. Это происходит на двух противоположных уровнях: видимом и сенсорном, сказанном и осознанном «cogito» (два уровня, которые мы находим в конструкциях первоначальной сцены).

Вернёмся к Шреберу, чтобы попытаться понять его «решение» и его попытку компромисса, и прежде всего определить его фундаментальный вопрос.

II. Фундаментальный вопрос Шребера

Бред Шребера часто рассматривается с точки зрения вопроса о кастрации или половом бессилии, что основано на отрывке из Мемуаров: «… должно быть, это необыкновенно прекрасно – быть женщиной, которая испытывает совокупление[35]».

Это частый вопрос в парах и, следовательно, не является специфически психотическим! Для некоторых это и было бы ядром бреда. Здесь я считаю, что Шребера не слушают! Во-первых, он указывает, что это фантазия, основанная на довольно банальном вопросе любопытства: «что испытывает другой пол во время удовольствия?». Заметим также, что он использует чисто мужскую формулировку[36]: «подвергаться совокуплению» … Далее Шребер довольно ясно описывает то, что для него является центральным, его основной вопрос, вопрос, который свидетельствует как о его желании, так и о его противостоянии отцу: «Мне было бы любопытно, если бы мне показали человека, который, стоя перед выбором: либо сойти с ума, сохранив свой мужской габитус, либо стать женщиной, но сохранить рассудок, не выбрал бы второе. Однако именно так, и никак иначе, для меня стоит этот вопрос[37]».

Мы вернёмся к этому вопросу, потому что вопрос Шребера почти всегда вытесняется из сознания, в частности, в случае эрекции из фантазма о половом бессилии, которое для некоторых авторов-мужчин является вершиной ужаса.

Кроме того, это вопрос, а не желание! Альтернатива состоит из четырех терминов: мужской/женский – безумный/здравый. Заметим, что комментарии часто касаются первой пары противоположностей и гораздо реже второй.

Альтернатива кажется довольно ясной и указывает на то, что бред является попыткой (конечно, неудачной) справиться с этой альтернативой или найти компромисс, нечто среднее:

1. либо он идентифицирует себя как то, что он чувствует и переживает, и тогда он является мальчиком и сохраняет таким образом свою мужскую сущность (будучи тем, что он испытывает согласно свидетельству смысла), но он не соответствует ожиданиям своего отца, в глазах которого он был бы сумасшедшим, и подвергается большой опасности в качестве возмездия (детские страхи перед гневом и убийственными порывами отца): таким образом, быть безумным и в бреду (по мнению отца) позволяет остаться мужчиной, то есть самим собой, и это то, что он выбирает. Здесь нет никакого желания полового бессилия; это означает, что «безумие» является защитой, а не злом, защитой от безумия отца, это было бы контр-безумием, которое хранит в тайне истинную идентичность: «я мужчина»;
   
2. либо он соглашается быть идентифицированным другим, и он является женщиной, но считается в здравом уме, будучи тем, кем его отец заставляет быть в соответствии с желанием произвести на свет новое человечество: сын согласен с этим безумием, а не противостоит ему, и поэтому считается «нормальным» для отца. Таким образом, быть в здравом уме по критериям другого, став женщиной, в соответствии с желанием Бога-отца, и принять половое бессилие от Бога, чтобы быть любимым и совокупляться с ним. Половое бессилие предполагается желанием отца, а не сына, потому что в этом случае он больше не существует: «Я женщина отца».

Здесь также слышно противоречие между пережитым сенсорным и вербальным мышлением, вербальным, сильно зараженным отцовской речью: поэтому бред пытается сформировать собственную речь, контр-речь[38], что и происходит в случае с сенсорным: это слышно в свидетельствах трансгендеров: «Я не чувствую себя тем, кем ты хочешь, чтобы я был, тем, кем ты просишь меня быть, или тем, чего, как я полагаю, ты желаешь или требуешь».

Это приводит к появлению как минимум двух Шреберов, часто в конфронтации, в споре. Например, скажем, что мальчик-Шребер смеётся над девочкой-Шребер, подчиненной желанию отца:

•  «Учитывая неотвратимую кастрацию, которой я, как утверждали, должен был подвергнуться [подвергнуться, а не желать], лучи Божьи часто считали себя вправе иронично называть меня мисс Шребер».
• «И он претендует на то, что был председателем суда, а сам позволяет себя…»
• «Вам не стыдно перед Вашей женой?» Эти лучи Божьи говорят на очень мужском языке…

Что касается того, что часто выдвигается в качестве триггера фантазма, остаётся вопрос: который из Шреберов говорит в этот момент? Итак, «должно быть очень приятно быть женщиной, испытывающей совокупление[39]» — эта мысль заставляет нас ответить на вопрос: кто говорит здесь? И для кого, почему? (Не забываем, что речь идет о совокуплении с богом-отцом). Это фантазм? И чей фантазм? (Существуют заимствованные фантазмы, о которых говорил Фрейд в отношении заимствованных или даже ставших бессознательными чувств вины).

Свести Шребера к желанию кастрации означало бы повторить в контрпереносе желание отчуждать его от отца, что он «действительно» хочет быть женой бога, отчуждать его от фантазма об отце и заглушить его обвинения, сделать его слова «бредом» и осуществить желание кастрировать его, чтобы он мог рожать (он фактически родил множество текстов и теорий!).

Это интерпретация, по крайней мере, невротично-психотическая, сосредоточенная на эвирации, против которой борется Шребер и которую, будь мы психоаналитиком или читателем, повторяем, что возвращает нас к нашим личным проблемам, связанным с кастрацией и фаллическим, если не с ужасом, вытесняющим: «но как можно желать такого?»: на самом деле испытывать удовольствие от другого пола… В ситуации этой альтернативы – мужчина или женщина, которая может стать тупиком, бред является попыткой выработать решение для компромисса, но эта попытка не слышна, поскольку осуждается как безумная.

Поддержание кастрации как желания Шребера является фантазматическим контрпереносом[40], как у Лакана, поскольку Шребер на самом деле этого не хочет. В доказательство он разрабатывает спасительный компромисс: «Скопчество практиковалось таким образом, что мужские (внешние) половые органы (мошонка и половой член) втягивались внутрь живота…»[41] Уф, это псевдо! Речь идет о ложном половом бессилии, чтобы успокоить и удовлетворить бога-отца, который увидит только исполнение своего желания, но втайне внутри сын сохраняет себя мальчиком! (здесь мы слышим свидетельство сына о том, что он является лишь проекцией для отца, а не индивидом).

Вопрос Шребера можно рассматривать как вопрос о его половой принадлежности, хотя на самом деле это вопрос, насаженный фантазмом отца, он не исходит от сына. Бред показывает попытку бороться с тем, что переживается как присвоение пола (и воспринимается буквально), который не является тем, что испытывает и желает субъект, присвоение, повторяющееся в некоторых комментариях. И если мы ищем «транс», то это со стороны отца, который подталкивает к трансгендерности: скажем, его подавленное гомосексуальное желание, проецируемое на сына, который им не является.

Остаётся вопрос: как освободиться от внутреннего влияния отца? (Влияние, которое одна пациентка изображала как термитов, подтачивающих балки ее мышления).

III. Фантазм об убийстве отца как избавление от отчуждения

1. Как убить родителя психологически?

Фантазм об убийстве отца не является лишь частью эдипальной проблематики: она может быть также попыткой (в этом случае доэдипальной) освободиться от влияния, психическим решением, служащим желанию избавления от отчуждения путём избавления от родителя, в данном случае отца, но не для того, чтобы занять его место рядом с матерью.

С одной стороны, мы имеем эдипальную формулировку: «мой отец лишает меня матери», – с другой, доэдипальную формулировку: «мой отец лишает меня существования».

Чтобы почувствовать своё существование, необходимо свергнуть всемогущего отца в своём фантазме:

• либо символически убив его, как это часто бывает, благодаря переносу способа отношения на другой объект, другую фигуру, более отдалённую и, следовательно, менее опасную (полицейский, учитель, начальник, волк, бог и т. д.) в соответствии с принципом вытеснения;
  
• либо разделяя его образ, по умолчанию или вследствие неудачи переноса: с одной стороны, делая родителя добрым богом или доброй богиней, что позволяет вытеснить угрозы и создать фигуру, которая является лишь любовью или благожелательной защитой. Эта любовь сохраняет фазы 1 и 2 фантазма[42] (Ф1: «я люблю своего отца»; Ф2: «он меня любит»). Бог является идеализированным, а затем символизированным отцом, и эта психическая операция спасает его от убийства, и, следовательно, если он не убит, мы избегаем страха убийства в ответ; с другой стороны, опасность и фаза 3 фантазма[43] (Ф3 «Он меня не любит, он меня ненавидит») проецируются на другую фигуру, такую как дьявол, ведьма и т. д. Перед лицом реального отца ненависть маскируется, и он будет упоминаться как ничтожный или несуществующий, то есть не представляющий опасности для себя.

С этого момента можно общаться с реальными родителями с гораздо меньшим страхом! Они были лишены своего фантазматического всемогущества. Эта психическая операция отвечает на вопрос: как убить отца, его влияние, уничтожить его изображение, не убивая его и не позволяя ему убить себя, и даже, в дальнейшем, какую часть его можно убить без риска, фрагментируя родительский образ.

Убийство здесь является убийством реального или предполагаемого желания родителей: Ганс борется с желанием отца-коня, а Шребер — с предполагаемым желанием своего отца-Бога. Конь и Бог являются вторичными сценами. То есть субъект может таким образом осудить садистские практики, перенося их на другую сцену (b): например, у ребёнка большая утка топчет маленькую и т. д.

2. Вторая сцена

Бред – это своего рода психическая «строительная площадка» – так же, как игра ребёнка – которая предлагает вторую (Тауск хорошо показал это в книге “О возникновении “аппарата влияния” при шизофрении”[44]) или переходную сцену. Эта сцена часто религиозна, то есть: является частью нашей культуры[45] и предлагает другую, менее близкую, а значит, менее затронутую семью, но повторяет тему, присутствующую в отчуждающем дискурсе.

Но есть еще кое-что, на что обратил внимание Вильгельм Райх: «Использование ортопедии в раннем детстве делает все естественные выражения угловатыми, механическими, жёсткими, неспособными к изменениям и адаптации к жизненным функциям и процессам».

Здесь мы могли бы найти возможное понимание параноидальной жёсткости: механизированное существо?

Райх продолжает в книге «Эфир, Бог и демон»: «Ощущения живых органов, ставшие недоступными для самосознания, с этого момента будут составлять поле идей, сосредоточенных вокруг СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОГО. Это тоже трагически логично. Жизнь недостижима, «трансцендентна». Таким образом, она становится центром религиозного стремления к спасителю, искупителю, ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ[46]».

Понятно, что существование субъекта защищается тайной и инсценировкой в недосягаемом для других месте, чтобы его защитить. Но если этот регистр загробного мира следует понимать как другую сцену, переходную, то он также часто навязывается извне в образовании. Например, взрослый может прибегнуть к божественному всеведению, чтобы заставить ребенка принять правду, поскольку боги по определению не лгут… с помощью таких формулировок, как: «Я знаю, потому что маленький Иисус сказал мне», или «Мой мизинец сказал мне» и т.д[47].

Короче говоря, фантазм об убийстве происходит не от самого ребёнка: этот фантазм приходит к нему в качестве отголоска — как ложь — взрослого функционирования. Вспомним частый вопрос ребёнка, который часто задаётся вопросом, желали ли его родители, чтобы он жил или же чтобы он умер?

3. Выражаться на другом защищенном языке

Компромисс перед лицом ужаса заключается в создании, помимо другой сцены, другого языка, который позволяет разоблачать без риска. Таким образом, мы понимаем язык безумия, переводя его, казалось бы, бессвязные высказывания, но только на уровне формы, язык, который не является последовательностью неологизмов (это понятие контр-переноса). Лэйнг привёл прекрасные примеры в книге «Разделённое Я»: – «Я – «западное солнце»»: «I am an «occidental sun»» <–> an «accidental son» = «случайный сын», то есть нежеланный матерью; – «Я не солнце моего отца»: «I’m not the sun of my father» <–> «I’m not the son of my father» = «Я не сын моего отца», что является семейной тайной;

– «Я не хочу собаку в себе!»: «I don’t want a dog in me!»  выражает страх перед мыслью, что Бог может быть во мне: «a god in me»; – «Я – «миссис Тейлор»» <–> «Tailormaid» = «сделанная на заказ», то есть созданная родителями по их желанию; – «Я – «колокол, в который звонили»»: «I am a «tolled bell» <–> «told belle» = «красавица на заказ», то есть та, которая делает то, что ей говорят, и ничего больше[48].

Эти «безумные» формулировки на самом деле являются защитными механизмами, призванными ответить на вопрос: как без риска сказать то, что нельзя говорить? Это вопрос Шребера или Ганса (потому что то же самое происходит в фобии: например, тревоги, связанные с отцом, выражаются в терминах лошади). Это то, что мы должны услышать, а не признак сумасшествия (это значит забыть, что психоз – это система защиты, а не зло само в себе). Как писал Фрейд в «Моей жизни и психоанализе», нужно «смотреть через стену», чтобы понять, от чего защищает эта защитная система.

Как и в случае с фобией, свидетельство маскируется для защиты, но оно выражается на другом языке, который защищает человека и его послание. Этот другой язык имеет другую цель: быть менее пропитанным мыслями другого: Ганс делает это на языке лошади, Вольфсон — укрываясь в неродном языке. Фрейд и Тауск заметили, что: «ребёнок с помощью языка получает мысли других, и его вера в то, что эти другие знают его мысли, кажется основанной на фактах, так же как и чувство, что эти другие дали ему речь, а с ней и мысли[49]».

Отсюда и важность хранить в тайне некоторые мысли. В работе «Психическое равновесие» Лэйнг возвращается к своим высказываниям из книги «Разделённое Я»: он понял, что несогласованность и путаница в высказываниях исчезают, когда понимается семейный контекст. Отсюда и важность возвращать слова пациента в его семью и его историю, то есть в его «ядра истины».

IV. Фрейд и «ядро истины» в истории: воспоминания и отчуждение

В своих трудах Фрейд постоянно демонстрировал свое стремление к поиску ядер исторической истины[50]. Например:

• в случае с Элизабет фон Р., для которой слова отца были «домашним арестом», полным подчинением его замыслу о ней: «ты мой сын и мой друг». Фрейд понимает, что воспоминания, от которых страдает эта пациентка, и её расстройства личности имеют своё происхождение в этом «подчинении слову, которое мешает ей занять своё место», необходимом условии для достижения собственной психической позиции[51];
• в случае Ганса — то, что скрывается за фобией быть укушенным лошадью;
• в случае Градивы — то, что скрывается за фреской;
• в случае хронического психоза Фрейд отмечает, что после эпизода бредовой ревности этот человек видел ясный и связный сон, который давал ключ к пониманию бреда;
• а в случае «Человека с волками» — реальная сцена, стоящая за фантазмом и т. д.

Ведь именно восстановление этого ядра разрушает конструкцию, когда происходит распознавание сингулярной речи. Это заставило его написать в 1911 году в «Психоаналитических заметках об одном автобиографически описанном случае паранойи», что бред: «[…] на самом деле является попыткой исцеления, реконструкцией[52]».

А позже: «Важно утверждение, что безумие не только действует методично, как уже признал поэт, но что оно также содержит «кусочек исторической правды»; […] навязчивое убеждение, с которым сталкивается бред, черпает свою силу именно из этого детского источника. […] терапевтическую работу скорее следует основывать на факте признания вместе с ним ядра правды, содержащегося в его бреде […] Эта работа заключалась бы в том, чтобы освободить кусочек исторической правды от его искажений и его опор на современную реальность и вернуть его в ту точку прошлого, к которой он принадлежит […] Бред больных представляется мне эквивалентом конструкций, которые мы выстраиваем в психоаналитическом лечении, попытками объяснения и восстановления…».

Технические последствия. Либо мы подходим к бреду с тем, что он представляет нам как защитное искажение, такое как: «Я – заходящее (дословно западное – примечание переводчика) солнце», и здесь у нас действительно возникает впечатление безумия, потому что мы чувствуем себя исключенными из непосредственного (также мгновенного – примечание переводчика) понимания. Но это контрперенос, который ставит нас на место отчуждающего отца, контрперенос, который повторяет действие «замолчи» в адрес сына или ещё одно «ты сумасшедший», думающий против меня; – Либо мы ищем за защитной стеной ядро истины, как в сновидении, потому что они оба имеют одну и ту же природу. Здесь это было бы безумие отца, который хочет породить новое человечество, сначала через свои педагогические теории, а затем через своих собственных детей. Именно это безумие разоблачает его сын, который пытается избавиться от него. Таким образом, мы выискиваем зерно истины в самих словах пациента, в его свидетельстве, а не в анамнезе или истории, которая, как указывал Ницше, рискует быть лишь интерпретацией.

Например, некоторые видят в Шребере действие «толкающего к женщине», тогда как это лишь интерпретация желания отца, а не сына, который борется с этим или ищет компромисс, удовлетворяющий всех, который позволил бы ему держать свою мужскую идентичность в тайне от своего отца.

Эта мужская идентичность выражается в очень гендерном ключе, например, в формуле «испытывать совокупление» (дословно подвергаться – примечание переводчика), что является явно шовинистическим представлением, или также в истории о груди, чувствительность которой существует только у женщин[53]…

Это желание отца закрепляется отношениями ужаса, в которые попадает ребёнок.

Выводы. Что пытается нам сказать Шребер?

В своих «Мемуарах» Шребер провёл своего рода самоанализ, и его «прозрения» в психической жизни не могли не впечатлить Фрейда.

В качестве резюме.

Шребер страдает от «воспоминаний», связанных с ядром исторической правды, которое состоит в садистском воспитании, усугублённом его «детским ужасом» перед отцом, который подчиняет его (и физически с помощью иммобилизующих ортопедических приспособлений): это определяет и составляет «предысторию» в смысле Пьеры Оланье.

Бред не является ни злом, ни объектом зла. Это сцена, в которой происходит попытка самоисцеления, проработка, которая позволяет ему тайно (?) противостоять и разоблачить его (был ещё один Шребер, доктор юридических наук), используя другой язык (юридический язык оказался недостаточным), вне отцовского влияния[54].

Таким образом, является ли он носителем предыстории, «безумия отца» (которое воплощает Флексиг), наряду с «заимствованными бессознательными чувствами вины» и другими фантазмами; отцовское безумие усугубляется гомосексуальными фантазиями, проецируемыми на сына?

Но «стойкость бреда» перед разрушением интерпретациями служит подчинению не думать об отчуждении, а также вторичной выгоде: сохранить связь с родителями. Тогда он пытается найти компромисс между несколькими измерениями, компромисс в форме «переходной сцены взросления», называемой бредовой, которая заканчивается неудачей, поскольку эта сцена является строго вербальной, в то время как язык и мышление пропитаны языком отца и поэтому остаются отчуждающими там, где, как мы понимаем, сенсорное защищает индивидуальное переживание; тогда возникает поиск компромисса:

•  между тем, что он чувствует, и тем, что ему говорят, каким он должен быть и что должен думать;
• между запретом думать о том, что с ним делают, или думать о родительском желании;
• между ним и желанием бога-отца;
• между взрослым юристом и испуганным ребёнком; – между принятием и отказом от кастрации.

«Бред» пытается произвести «освобождение от отчуждения» в форме свержения Бога, его уничтожения. Убийство здесь направлено на изображение, а не на реального отца. Здесь происходит не подавление объекта-отца, а «перемещение отношения» к отцу на другой, более отдалённый объект, например, на бога, который обеспечивает частичную защиту в реальности; именно это позволило Шреберу испытать успех благодаря работе бреда: «Все попытки совершить надо мной убийство души или кастрацию с целью нарушения порядка вселенной (то есть для удовлетворения сексуального желания человека), а также все попытки уничтожить мой разум, потерпели неудачу. Я вышел победителем из этой, казалось бы, неравной борьбы между слабым и одиноким человеком и самим Богом, но не без горьких страданий и лишений, поскольку порядок вселенной действительно на моей стороне[55]».

Наконец, то, что создает у нас впечатление безумия, это, с одной стороны, сам факт отчуждения, который циркулирует и переносится на нас, а с другой стороны, этот другой язык, новояз, эффект которого близок к эффекту, производимому сном.

Некоторые функции бреда, вкратце:

• обвинить родителя в безумном, отчуждающем и садистском влиянии, связанном со степенью пережитого ужаса, который убивает в ребёнке самостоятельность мышления и его сингулярность;
• попытаться убить родителя, чтобы освободиться от отчуждения (например, доказывая (себе), что бог не всемогущ), веря таким образом (магически) в уничтожение исходных отношений; посредством скрытого осуждения или перенесения его на другую сцену, чтобы избежать возмездия (например, имя отца как педагога является гапаксом «Мемуаров»);
• и попытка понять родительское желание, лежащее в основе этой отчуждающей связи; но редко есть выход из этого процесса, если только не удаётся найти эффективный компромисс.

Последний пункт можно проиллюстрировать клиническим случаем Рональда Лэйнга в книге «Политика семьи»:

«Я хотел бы дать здесь представление об «узле», в котором застрял двадцатитрёхлетний молодой человек, когда я увидел его в первый раз. Я привожу его в качестве примера интернализации семейной ситуации, затрагивающей несколько поколений и снова приведшей к диагнозу шизофрении. Разумеется, я буду сильно упрощать. Этот молодой человек создал следующее представление о самом себе: правая сторона — мужская, левая — женская. Левая сторона моложе правой. Обе стороны не соединяются. Детали, полученные из психоанализа и других источников: мать говорила ему, что он похож на отца, отец говорил, что он похож на мать. Следовательно, с одной стороны (или, как он говорил, своей правой стороной), он был пассивным гомосексуалистом, а с другой (левой стороной) — лесбиянкой мужчиной»[56].

Здесь это хорошо видно:

Итак, мы принимаем буквально обозначенные и изображенные психические объекты in corpore и рассуждаем об объектах «мужчина» и «женщина». Мне кажется, что это смешивает форму и содержание и тем самым повторяет отчуждение («твои слова не имеют смысла по сравнению с моими, которые правдивы»); то есть мы принимаем обозначенный объект за источник, тогда как он является лишь второй сценой, позволяющей воплотить представление (как в случае с телом истерика); или же защищаться от зла; либо мы слышим представление отчуждающих отношений в словах родителя как источник и ядро истины, которая разыгрывается и ставится на этой второй сцене, в данном случае на теле. Это даёт два совершенно разных терапевтических пути и, прежде всего, очень разные результаты.

[1] Par exemple : Louis Wolfson, Le Schizo et les Langues, Gallimard, 1970 ; Perceval le fou, autobiographie d’un schizophrène, G. Bateson éd., Payot, 1975 ; Berbiguier de Terre-Neuve du Thym, Les Farfadets ou Tous les démons ne sont pas de l’autre monde (réédition : Berbiguier de Carpentras, En proie aux farfadets, Le livre contemporain, 1960), ou encore Emmanuel Swedenborg, Les Merveilles Du Ciel Et De L’enfer, Et Des Terres Planétaires Et Astrales, Par Emmanuel Swedenborg, D’après Le Témoignage De Ses Yeux Et De Ses Oreilles, Wentworth Press, United States, 2018, etc.

[2] Daniel Paul Schreber, Mémoires d’un névropathe (Denkwürdigkeiten eines Nervenkranken), Seuil, 1975.

[3] Sigmund Freud (1911), «Remarques psychanalytiques sur l’autobiographie d’un cas de paranoïa: Le président Schreber», in Cinq psychanalyses, Paris, PUF, 1971.

[4] René Laloue, La psychose selon Freud (ou d’un regard pardessus le mur), col. «Études psychanalytiques», L’Harmattan, 2000.

[5] Sigmund Freud, (1938), Abrégé de psychanalyse, PUF. Dès 1908, les places transférentielles sont posées. Par exemple Freud écrit ceci à Jung en 1908 : «Je chausse donc à nouveau les lunettes d’écailles du père…, secoue aussi ma tête blanche en face de psycho-synthèse et pense : oui, ils sont ainsi, les jeunes, seul leur fait un véritable plaisir là où ils n’ont pas besoin de nous emmener, où avec notre souffle court et nos jambes nous ne pouvons pas suivre». In Correspondance Freud – Jung, Gallimard.

[6] En 1912 : Métamorphoses de l’âme et ses symboles, Georg, Genève, 1967.

[7] En 1912-13.

[8] Этот переход от любви к ненависти происходит в соответствии с механизмом построения фантазма в три этапа, который резюмирует саму историю их отношений: «Я, Юнг, люблю Фрейда; нет, это он меня любит; нет, он не любит меня, он ненавидит меня!»

[9] Si Jung apparaît comme « mauvais fils », dans le même temps, Ferenczi est le fils fidèle jusqu’en 1933 : notons que la rupture se fera sur la question de la séduction…

[10] Voir par exemple Serge Leclaire, On tue un enfant, Seuil, 1975.

[11] Par exemple battre ou coïter un enfant.

[12] L’âme est ici un objet psychique partiel (tuer, castrer ou aliéner résumé à un objet : corps, être, pénis, esprit, etc.)

[13] Rapporté par Morton Schatzman, L’esprit assassiné, Stock, 1974, p. 41

[14] Notion définie par Katharina Rutschky in : Schwarze Pädagogik. Quellen zur Naturgeschichte der bürgerlichen Erziehung, Paperback, 1997. Repris par Alice Miller in C’est pour ton bien, Champs Essais, 2015.

[15] По поводу значения формулировки «на манер трупа», это слово монахов пустынников IV века, которые служили аскетическому идеалу совершенного послушания (названного «слепым»), представленного как путь, позволяющий верующему человеку безошибочно реализовать Божью волю в своей жизни. Также вспомним о военном образовании, в частности, в ту эпоху запечатлённом в выражении «прусская жёсткость», что было сильно распространено в воспитании военных, как Ницше мог об этом знать.

[16] Jean-Paul Valabrega a montré le va-et-vient entre mythe collectif et fantasme individuel dans « Le problème anthropologique du phantasme », in Le désir et la perversion, coll., Seuil, 1967.

[17] Voir Kallipädie, sous-titre :« L’éducation de la beauté, par la promotion naturelle, équilibrée d’une croissance normale du corps, de la santé, qui soutient la vie et l’ennoblissement de l’esprit… particulièrement, si possible, par l’usage de moyens pédagogiques spéciaux : pour les parents, les éducateurs, et les enseignants». Dédicace : «Au salut des générations futures», p. 135. Rapporté par Schatzman, op. cit., p. 66.

[18] Напомним, что сам термин «отчуждение» происходит от латинского alius, «другой», затем alienus, «чужой», в смысле «стать другим по отношению к самому себе» и потерять свою волю (это желание отца Шребера). Таким образом, «быть отчужденным» означает прежде всего «быть сведённым с ума», а не быть сумасшедшим самому или от природы. Однако мы «запираем» отчужденного, то есть повторяем отчуждение, образовательное заточение, говоря, что эта мысль безумна и не имеет никакого смысла; более того, отчужденный теряет все свои права, а лекарства усилят это ощущение чуждости самому себе.

[19] Voir Elias Canetti, Masse et puissance, Gallimard : sur l’aliénation des êtres massifiés par le pouvoir politique.

[20] Voir les études des antipsychiatres anglais Ronald Laing, David Cooper, Aaron Esterson

[21] Sigmund Freud, Malaise dans la culture, Quadrige, PUF, 1995p. 46.

[22] Daniel Paul Schreber, op. cit., X/XI, p. 13.

[23] Idem, pp. 381–382.

[24] Ronald David Laing, Aaron Esterson, L’équilibre mental, la folie et la famille, Maspero, 1971.

[25] Voir Sigmund Freud, Conférence XXXV, «Sur une Weltanschauung», Nouvelles conférences d’introduction à la psychanalyse, Gallimard 1984.

[26] Voir supra.

[27] Idem pour l’analyste envers son patient.

[28] Ce qu’avait repris Piera Aulagnier en termes de conflit identifiant-identifié, soit un écart entre les idéaux et le « je » : si l’identifiant et les idéaux l’emportent, cela met à mort la pensée singulière, qui sera remplacée par la reprise en écho de la parole de l’autre, par sa récitation. Voir Piera Aulagnier, La violence de l’interprétation, PUF 1975, et Les destins du plaisir, PUF 1979. Voir aussi Lacan lors de la dissolution de son école dont il donne pour raison : une assemblée de perroquets et de singes. Ce qui est aussi chez lui une définition de la débilité.

[29] Mais là aussi, un fragment de la réalité infantile (voir sa mère nue) est remplacé à l’âge adulte par la mise en scène de divas qui ne doivent surtout pas dévoiler leur corps.

[30] В частности, «ударить кого-то меньше себя», когда его бьет более крупный человек

[31] Voir l’affreux Jojo de Dolto ou le garçon manqué pour les filles.

[32] Именно это и заботило Фрейда: прежде всего, избежать предвзятого мышления.

[33] Voir Louis Wolfson, Le Schizo et les Langues, Gallimard, 1970

[34] Эта ситуация отражается и в других формулировках, например: «Что он хотел мне сказать? Чего он от меня хочет? Хочет ли он, чтобы я жил или умер?»

[35] Daniel Paul Schreber, op. cit., p. 46. Je passe sur le fait que ce n’est pas une question spécifiquement psychotique! Bien des hommes se questionnent ainsi sur le plaisir féminin qu’ils envient.

[36] Это равносильно распространенной форме культурного отчуждения

[37] Daniel Paul Schreber, op. cit., § XIII, p. 151. Nous y reviendrons parce que cette question de Schreber est presque systématiquement refoulée… et notamment avec l’érection d’un fantasme d’éviration, comble de l’horreur chez certains auteurs hommes…

[38] См. Луис Вольфсон, указ. соч. Например, фразу «Я родилась девочкой, но чувствую себя мальчиком» не обязательно следует воспринимать буквально, и это означало бы забыть, что тело часто становится ареной второстепенной драмы. Её можно сформулировать так: «Я не чувствую себя тем, кем ты хочешь, чтобы я была, кем ты просишь меня быть или тем, чего, как я полагаю, ты желаешь или требуешь». Это может привести к конфликту лояльности и, в любом случае, коренится в страхе потерять любовь.

[39] Daniel Paul Schreber, op. cit., p. 64. On entend fonctionner le genre masculin puisque le genre féminin ne pourrait que subir, se soumettre à castration et accouplement.

[40] См. у Лакана его случай Мишеля, трансвестита, где его вмешательство носит моральный, суперэгоистический, присваивающий характер, или его суждение о банкетах у Платона как о «собрании старых хлыщей» и т. д.

[41] Daniel Paul Schreber, op.cit., p. 58.

[42] T1 : «j’aime mon père» ; t2 : «c’est lui qui m’aime».

[43] T3 : «Il ne m’aime pas, il me hait».

[44] Victor Tausk, « De la genèse de “l’appareil à influencer” au cours de la schizophrénie », (1919), in Œuvres psychanalytiques, Payot 1976.

[45] Симптом строится таким же образом, заимствуя современную, «модную» форму.

[46] Wilhelm Reich, Éther, Dieu et Démon, Payot, 1973 (cité p.96 par Schatzman).

[47] Les classiques paroles d’adultes à l’enfant : «je le sais parce que c’est le petit Jésus qui me l’a dit», ou «mon petit doigt me l’a dit», ou «c’est écrit sur ton front», etc

[48] Ronald Laing, Le moi divisé, op. cit., pp. 167-168, 172, 183.

[49] Victor Tausk, op. cit., p. 195 en note.

[50] Одна из причин заключается в следующем: «Только то, что уже существовало как осознанное восприятие, может стать осознанным; и, помимо чувств, всё, что возникает внутри и желает стать осознанным, должно стремиться к преобразованию во внешнее восприятие, преобразованию, которое возможно только через следы памяти». Зигмунд Фрейд в работе «Я и Оно» в 1923 году. Это утверждение перекликается с утверждениями «Проекта научной психологии», «Толкования сновидений» и т. д.

[51] Jacques Sédat : De «l’autre préhistorique» au «grand homme», in Figures de la psychanalyse, 2020/2, n°40, pp. 87-99.

[52] Sigmund Freud, «Remarques psychanalytiques sur l’autobiographie d’un cas de paranoïa (Dementia paranoïdes) (Le Président Schreber)», 1911, in Cinq psychanalyses, Paris, PUF, 1982, p. 315.

[53] Если я чувствую что-либо на уровне грудей – предполагается, что это женские органы – значит, я являюсь женщиной… также наслаждение предполагается женским:

«…речь идёт о факте, признанном наукой: у женщины нервная система представляет некоторые особенности в связи с ощущением наслаждения, а именно это последнее распространяется во всём теле и особенно в грудях, чем отличается во всех отношениях от того, что происходит у мужчины. Название, которое мы должны дать этим особенностям имеет мало значения; будучи профаном в науке о нервной системе, если бы я ошибся в выборе терминов, мало что изменилось бы. Итак, я утверждаю, что существуют в моём теле, особенно в грудях все особенности нервной системы характерные для тела женщины, и я убеждён, что контрольное исследование моего тела могло бы это подтвердить»

[54] Наравне с детскими играми, видео игры подростка или фобия: вопрос остаётся в том, что заключается в сцене в этих формах.

«Все попытки с целью осуществить на мне убийство души или скопчество посягали бы на мировой порядок (то есть, чтобы удовлетворить сексуальное желание человека), и все другие, которые затем предполагали разрушение моего рассудка, потерпели неудачу. С победой, но не без горьких страданий и лишений я выхожу из этой явно не равной битвы между слабым и изолированным человеком и самим Богом, справедливо, что мировой порядок на моей стороне».

[55] Daniel Paul Schreber, op. cit., p. 61

[56] Ronald Laing, La politique de la famille, Paris, Stock, p. 68-74.

Автор: Joël Bernat

Joël Bernat (Жоэль Берна) – психоаналитик, бывший член APF (общества покойного Владимира Граноффа) и член правления Международной ассоциации психоаналитических взаимодействий, а также правления журнала Topique.