Мы много и часто говорим об утрате, сепарации и горе. Однако страдание возникает и там, где утрата фактически еще не случилась. Объект (партнер, аналитик, успех, отпуск) находится здесь, но перестает быть психически доступным — не включается в мысль, не контейнирует аффект, не дает внутреннего отклика.
В одних случаях это связано со знанием о будущей конечности (приближающийся конец отпуска, завершение терапии, расставание). В других — присутствие оказывается недоступным без видимой причины: человек в отношениях, но не чувствует близости; достигает цели, но не получает удовольствия; приходит на сессию, но не чувствует связи с аналитиком.
Ниже — взгляд на этот процесс через понятие эрозии присутствия и нарушение способности пользоваться присутствием как самостоятельной психической функции.
Пользование присутствием
Пользоваться в данном контексте — не о потреблении или присвоении, скорее, о способности включать присутствие другого в собственную психическую работу: выдерживать его отдельность, оставаться в связи, не разрушая ни объект, ни себя. Если объект сливается с субъектом или выпадает из психической жизни, пользование становится невозможным. Присутствие перестает быть ресурсом — оно начинает вызывать напряжение, раздражение, пустоту или желание отстраниться.
От предвосхищения утраты к эрозии
Предвосхищающая скорбь (anticipatory grief) — это переживание утраты еще до ее наступления. Описываемое состояние похоже на то, но его наблюдаемая динамика шире: речь идет не только о скорби по будущей потере, но и об изменении качества присутствия уже сейчас. Знание о конечности меняет структуру контакта еще до того, как сам контакт прервался.
Эрозия — это постепенное вымывание психической доступности объекта при сохранении его фактического наличия. Переход от эрозии к полной невозможности пользоваться объектом не неизбежен: в одних случаях субъект замечает это и пытается восстановить контакт, в других эрозия углубляется до состояния, при котором объект перестает быть психической опорой, вызывая лишь тревогу и непонимание.
Отстранение от присутствующего объекта выполняет, ожидаемо, защитную функцию: снижает переживание зависимости, спасает от амбивалентности и вины, создает иллюзию контроля над конечностью. Это своего рода компромисс — напряжение, связанное с близостью и чувством неминуемой утраты, уменьшается, но цена такого бессознательного выбора высока: жить в настоящем становится невыносимо.
Что говорят о присутствии классики
Фрейд в «Скорби и меланхолии» описал горевание как работу, которая начинается после того, как объект уже утрачен. Но в нашем случае утрата еще не случилась, а психика уже изменилась. Как такое возможно? Ответ — в другом тексте Фрейда, «По ту сторону принципа удовольствия», где он показал: психика повторяет уже сложившиеся способы обращения с объектом. Приближение конца — отпуска, терапии, отношений — запускает не столько страх будущей потери, сколько старый, знакомый сценарий, в котором доступность объекта уже была когда-то подорвана. Фрейд описал реакцию на уже произошедшую утрату, но вопрос о том, что делает присутствие возможным, остается открытым.
Винникотт подходит к вопросу с другой стороны. Его знаменитая идея «пользования объектом» говорит о том, что объект должен выдержать наши разрушительные импульсы — ту агрессию, которой субъект проверяет, выживет ли объект и сохранит ли свою отдельность, — и только тогда он становится реальным, а не фантазматическим. Если же объект не выдерживает — если он слишком хрупкий, слишком идеализированный или слишком слитый с нами — пользование становится невозможным. Тогда присутствие остается лишь внешним фактом, который не превращается во внутреннюю опору. В этом же ряду — его текст о способности быть одному. Винникотт утверждает: мы можем быть одни только тогда, когда внутри нас уже есть кто-то, кто сохраняется как присутствие. Это превращает внешнее «рядом» в форму психической связности. Винникотт показал условия, при которых объект становится реальным, но как именно его присутствие перерабатывается психикой?
Бион добавляет к описанным мыслям еще одно измерение. Модель контейнера и контейнируемого описывает, как сырой аффект превращается в нечто мыслимое, переносимое. Присутствие объекта становится доступным только тогда, когда оно может быть психически переработано. Если этого не происходит, контакт остается напряженным, сырым, неорганизованным. Если аффект не контейнируется, он остается чуждым, несимволизированным, и присутствие другого не может быть использовано как ресурс для его переработки. Контакт становится механическим, а не живым. Бион описал переработку аффекта, но для полноты картины важно добавить аспект амбивалентности, который разрабатывала Кляйн.
По Кляйн, в депрессивной позиции субъект впервые переживает объект как отдельный, живой и уязвимый. Это требует способности выдерживать амбивалентность — и любовь, и агрессию одновременно. Если эта работа не совершена, объект идеализируется, фрустрирует или удерживается в расщепленном виде. Он перестает быть целостным и живым, а значит — перестает быть доступным для использования. Кляйн показала, как выдерживание амбивалентности сохраняет объект живым. Но что, если объект жив, а субъект все равно не может им пользоваться?
Грин описывает крайний случай — «мертвую мать», объект, который физически присутствует, но эмоционально мертв. В нашем случае объект может быть живым, любящим, откликающимся, но все равно не становиться используемым. Акцент смещается: проблема не только в объекте, но и в способности субъекта превращать живое присутствие во внутренний опыт. Грин показывает одну сторону, мы здесь видим другую: объект жив, но субъект не может им воспользоваться.
А Лакан напоминает: objet petit a — это то, что заставляет нас желать, но никогда не достигается. Мы всегда ищем не то, что есть, а то, что утрачено. Реальный объект неизбежно оказывается «не тем». Субъект же может проецировать на реальный объект свойства этого утраченного объекта — и, не находя их, переставать воспринимать реальность как доступную. Присутствие есть, но оно не становится местом мысли или опоры, потому что субъект бессознательно ищет в нем то, чего там нет и быть не может.
Из клинической практики
Первая история. Женщина в терапии около трех лет. Работа шла интенсивно: были яркие инсайты, сильные чувства, заметные изменения. Потом она начала говорить, что сессии стали пустыми: «Я прихожу и ухожу. Я слышу ваши слова, но они проходят мимо». Она не злится, не разочарована, просто ничего не чувствует. Аналитик замечает, что его интерпретации не находят отклика. Однажды он спрашивает: «А что сейчас происходит с тем, что между нами?» Она замолкает, потом говорит: «Я уже не могу быть здесь, хотя… я здесь». Слезы, первые за полгода. Выяснилось: она узнала, что аналитик скоро уходит в отпуск, и начала «прощаться» заранее — присутствие разрушилось еще до того, как контакт прервался.
Второй случай — мужчина, который жалуется на отношения с партнершей. Отношения стабильны, но в моменты реальной близости он испытывает не тепло, а раздражение, внутреннюю неподвижность. Когда она уходит — возникает пустота. Но и когда она рядом, пустота не исчезает. Аналитик замечает странный паттерн: пациент как будто уже прощается в момент самой близости — еще до того, как партнерша собралась уходить. Пациент замечает, что в моменты близости у него возникают фантазии о том, как она его бросит, как он останется один. Он уже мысленно переживает расставание, хотя ничего не предвещает разрыва. Это отстранение дает ему иллюзию контроля: если он уже простился мысленно, то реальная потеря не станет ударом. Но цена — невозможность быть в настоящем. Раздражение оказывается защитой: оно дистанцирует от уязвимости, которую требует живое присутствие другого.
Третий пример — человек, который давно мечтал о высоком посте, наконец его получает. Но вместо радости — пустота, тревога, желание тут же бежать за новым. Аналитик предлагает остановиться и исследовать, что происходит с самим успехом во внутреннем мире. Пациент обнаруживает: «Если я достиг, то что дальше?» — этот вопрос оказывается невыносимым. Он бессознательно уничтожает результат, обесценивает его, чтобы не сталкиваться с пустотой.
Во всех трех случаях ключевым оказывается не страх потери, а утрата способности пользоваться присутствием. Этот сдвиг — от вопроса «Что я боюсь потерять?» к вопросу «Что сейчас происходит с тем, что уже есть?» — дает пациентам возможность не просто говорить о своих чувствах, но и исследовать сам процесс утраты доступности.
Что же складывается в итоге?
Если собрать сказанное воедино, проступает одна линия. Способность пользоваться присутствием объекта — это не автоматический дар и не побочный эффект того, что объект рядом. Это самостоятельная психическая функция, и она держится на нескольких аспектах сразу:
- Нужно выдерживать отдельность другого — не растворять его в себе и не превращать в продолжение собственного Я.
- Нужна способность контейнировать аффект — превращать сырое напряжение в нечто мыслимое.
- Нужно признавать свою зависимость и при этом переносить амбивалентность.
- Нужно уметь превращать контакт во внутренний опыт, а не оставлять его внешним фактом.
Когда все эти условия нарушены, объект остается в реальности — его можно видеть, слышать, касаться — но психически он перестает быть доступным. Страдание определяется не отсутствием, а невозможностью использовать то, что уже есть. Не тем, что его нет, а тем, что он есть, но не работает.
Данный подход помогает связать явления, которые обычно объясняют по-разному. Невозможность расслабиться в отпуске, неспособность почувствовать любовь в отношениях, отстраненность от собственного тела, обесценивание достигнутого успеха — везде одна и та же структура: объект формально есть, но внутренне не становится пригодным для жизни. Если мы научимся распознавать этот процесс, мы сможем лучше понимать происходящее с пациентом и предлагать ему возможность заново присвоить то, что у него уже вообще-то есть.
Для психоаналитической практики
Из этой гипотезы вытекает несколько следствий, которые стоит иметь в виду в кабинете.
- Есть два уровня: факт присутствия аналитика и его психическая доступность для анализанда. Пациент может аккуратно соблюдать все правила, регулярно приходить, говорить, сохранять рамку — но при этом аналитик перестает быть для него реально присутствующим в психическом смысле. Его слова не доходят, его молчание не контейнирует, его присутствие не вызывает отклика. Можно говорить о более тонком процессе, нежели просто сопротивление, при котором сам инструмент терапии перестает работать, хотя внешне все в порядке.
- Меняется угол интерпретации. Вместо вопроса «Чего вы боитесь лишиться?», который уводит в будущее и в страх потери, имеет смысл задать другой: «Что сейчас происходит с тем, что еще остается рядом?» Такой сдвиг дает возможность застать процесс эрозии на ранней стадии, когда объект еще фактически здесь, но уже начинает выпадать из внутреннего использования. Это позволяет вмешаться раньше, чем пациент заговорит о разлуке — а часто и раньше, чем он сам заметит, что присутствие перестало быть живым.
- Та же логика работает за пределами кабинета. Человек может не пользоваться отпуском, потому что уже предвкушает его конец; не пользоваться любовью, потому что боится зависимости; не пользоваться успехом, потому что он пугает пустотой после него. Всюду одна и та же структура — и если мы научимся видеть это, мы сможем не только в терапии, но и в жизни различать, когда присутствие — живое и наполненное, а когда оно уже превратилось в пустую форму.
Библиографический список:
1. Bion W. R. Learning from Experience. London: Heinemann, 1962.
2. Freud S. Mourning and Melancholia. In: The Standard Edition. Vol. XIV. London: Hogarth Press, 1957.
3. Freud S. Beyond the Pleasure Principle. In: The Standard Edition. Vol. XVIII. London: Hogarth Press, 1955.
4. Green A. The Dead Mother. In: On Private Madness. London: Hogarth Press, 1986.
5. Klein M. Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States. International Journal of Psycho-Analysis. 1940;21:125–153.
6. Lacan J. The Function and Field of Speech and Language in Psychoanalysis. In: Écrits. New York: W. W. Norton, 2006.
7. Lacan J. The Seminar. Book XI: The Four Fundamental Concepts. New York: W. W. Norton, 1978.
8. Winnicott D. W. The Capacity to Be Alone. International Journal of Psycho-Analysis. 1958;39:416–420.
9. Winnicott D. W. The Use of an Object and Relating through Identifications. In: Playing and Reality. London: Tavistock, 1971.
10. Winnicott D. W. Playing and Reality. London: Tavistock, 1971.
Автор: Евгения Орехова
Евгения Орехова
психолог психоаналитической ориентации,
магистрант АНОВО “ВЕИП”