Образования бессознательного и образование аналитика. Жерар Помье

Перевод с немецкого Юлии Лукашевой

Источник: Письмо Психоаналитической Ассоциации (г. Берлин) «Время для понимания», № 18 от 3.02.1997, доклад Ж. Помье на утреннем собрании Психоаналитической Ассоциации 19 марта 1995 года. Доклад был прочитан на французском языке и сопровождался последовательным переводом Ютты Прассе. Текст статьи в журнале представляет собой транскрипцию перевода на немецкий язык. Ссылка на источник: https://www.freud-lacan-berlin.de/texte-und-medien-beitrag/brief-der-psychoanalytischen-assoziation-die-zeit-zum-begreifen-1989-1997/

Однажды Лакан ответил на вопрос о подготовке психоаналитиков, сказав, что нет образования аналитика (formation de l’analyste), а есть только образования бессознательного (les formations de l’inconscient). Это замечание Лакана интересно, поскольку, кажется, указывает на то, что аналитик обучается исключительно посредством собственного анализа и что он абсолютно ничего не может ожидать ни от психоаналитических институций, ни от университета в плане своей подготовки в качестве аналитика. Возникает вопрос, для чего нужны учебные институты, университетские семинары или теоретическая работа в целом, если единственное, что имеет значение в данном случае, – это то, чтобы аналитик проходил собственный анализ. Следствием этого для некоторых психоаналитических сообществ является то, что они признают только тех психоаналитиков, которые уже завершили своё образование, и не хотят иметь ничего общего с образованием как таковым. Это не какой-то специфический аспект, который был особо выделен именно Лаканом, а общая черта всех психоаналитических сообществ: они признают только аналитиков, уже получивших образование. Если это действительно неизменная черта всех психоаналитических сообществ, то можно задаться вопросом о том, какую функцию эти сообщества на самом деле выполняют.

Это утверждение Лакана кажется мне интересным и в другом отношении. Если отнестись к этому утверждению серьезно — что нет образования аналитиков, а есть только исключительно образования бессознательного, — то можно выдвинуть гипотезу, что желание аналитика ничуть не является результатом самого анализа. Следовательно, если подготовка аналитика зависит от образований бессознательного, то эти образования предшествуют самому анализу. Эта гипотеза интересна тем, что желание стать (или быть) аналитиком существовало ещё до самого анализа. Желание стать аналитиком вытекает из определенных эдипальных образований детства, а аналитическое лечение было предназначено единственно для того, чтобы можно было последовать за этим желанием стать аналитиком. Я хотел бы обсудить это различие.

В некотором смысле лечение служит тому, чтобы привести в действие желание аналитика и чтобы лишить последнего всех воображаемых представлений. Это можно сравнить с обучением кузнеца, который хотел стать кузнецом ещё до того, как должным образом освоил это ремесло. Желание стать аналитиком осуществляется только через собственный анализ. Эта гипотеза может быть выведена из приведённого выше утверждения Лакана. По моему опыту, эта гипотеза почти всегда подтверждалась в том смысле, что люди, желавшие стать аналитиками, уже хотели этого до начала анализа. Я слышал от некоторых коллег, что это желание стать аналитиком возникало у некоторых анализантов уже в процессе лечения. Существуют образования бессознательного, которые находятся близко к желанию аналитика и связаны с желанием помочь и исцелить, то есть соотносятся с эдипальными образованиями.

Утверждение Лакана можно интерпретировать как указание на то, что желанию некоторых анализантов, которые полагаются на эти образования бессознательного, присуща одна особенность. По сути, стремление исцелять, лечить больных – это очень примечательный симптом, но эту гипотезу можно верифицировать и обнаружить, что речь здесь действительно идёт об образованиях бессознательного. Эта гипотеза подтверждается, если присмотреться к первым ученикам Фрейда, на примере которых хорошо видно, что их желание стать аналитиками предшествовало их собственному анализу. То же самое верно и для восточных стран, например, для России[1], где анализ был возрождён совсем недавно: очевидно, что это желание предшествует самому анализу и не является его результатом.

[1] Доклад Ж.Помье был прочитан 19 марта 1995 года

Эта ситуация совершенно парадоксальна, поскольку у людей, начинающих свою практику в качестве аналитиков, как это было у первых учеников Фрейда или происходит у наших нынешних коллег в России, будут анализанты, которые будут более проанализированными, чем они сами. Если предположить, что именно анализ готовит аналитика и формирует его, то анализанты этого первого поколения пионеров гораздо лучше подготовлены, чем их аналитики. Этот парадокс можно разрешить относительно легко, поскольку разница между аналитиком и анализантом заключается в желании аналитика. Даже если у аналитиков более обременительные симптомы, чем у их анализантов, они значительно опережают их в своем желании. Разница между аналитиком и анализантом заключается в интенсивности желания и его временных рамках и зависит от того, что есть желание, которое происходит из образований бессознательного, а не является результатом обучения посредством прохождения анализа. Если, следовательно, анализ в первую очередь служит тому, чтобы извлечь желание аналитика из желания стать аналитиком, то что означает этот переход от желания быть аналитиком к желанию аналитика?

Думаю, я уже затрагивал этот момент на симпозиуме “…только не желание исцелять”. Эта конференция очень помогла мне понять эту короткую фразу Фрейда в форме отрицания, поскольку желание аналитика строится на предшествующем желании исцелять. Как будто желание аналитика опирается на желание лечить (исцелять), с тем чтобы затем отбросить последнее. Как будто нужно сдерживать себя от желания исцелять, потому что этого хочется. Совершенно ясно, почему нужно сдерживаться, ведь если есть анализ, то аналитик должен удерживать себя от того, чтобы желать чего-то вместо анализанта. Только при этом условии анализант сможет совершить перенос на аналитика всего, что он хочет. Если аналитик чего-то хочет, то анализант не может совершить перенос. Таким образом, существует эта весьма парадоксальная структура желания аналитика. В этом и заключается отличие от всех других форм желания

Другие формы желания, даже если они опираются на образования бессознательного, могут быть преобразованы так, что они будут удовлетворяться в модифицированной форме. Например, если пожарный находится в анализе, он может обнаружить, что на самом деле у него есть лишь желание играть с огнём. Или хирург может обнаружить, что на самом деле он садист, который хочет мучить других и видеть их кровь. Или учитель выяснит, что ему доставляет удовольствие мучить детей. Но, обнаружив это однажды в ходе анализа, он, безусловно, может продолжать работать по своей профессии, сублимировав это желание. Для аналитика всё совершенно иначе, потому что он должен отказать себе в желании исцелять, которое уже является сублимацией бессознательного образования. Он не может удовлетворить это сублимированное желание, и тут мы сталкиваемся с парадоксом. В некотором смысле можно сказать, что психоаналитики неизлечимы и не поддаются лечению. В своей функции и позиции аналитиков они опираются на отрицающую основу своего желания — на своё отрицаемое желание.

Вот как я понимаю то, что попытался ввести в своей школе Лакан под названием «пасс»: целью этой процедуры было выяснить, что поддерживает желание аналитика. Из чего состоит переход от роли анализанта к роли аналитика? Эти переходы от роли анализанта к роли аналитика существовали и функционировали ещё до того, как Лакан поднял вопрос об этом. Но из этого вытекает совершенно особая проблема, которая не была распознана.

Что происходит, когда в ходе анализа анализант хочет стать аналитиком? Я сейчас говорю о своём собственном опыте. Это люди, которые давно хотели стать аналитиками и которые на определённом этапе анализа осознали, что их желание помогать и исцелять абсолютно бесполезно. Кто-то мог бы связать своё желание стать аналитиком с желанием лечить свою психически больную мать или излечить своего отца-импотента, и вполне возможно, что в тот момент, когда этот человек обнаружит, что всё это не поможет, он мог бы поменять свои профессиональные устремления. Он бы мог заняться чем-то другим — стать музыкантом или художником. Но, по моему опыту, именно этого и не происходит.

В тот момент, когда они понимают, насколько бесполезно это желание помогать и исцелять, они тут же бросаются покупать кушетку, арендовать кабинет и объявляют, что они открыли собственную практику в качестве аналитиков. Во Франции часто бывает так, что они быстро подают заявку на вступление в психоаналитическое учреждение, чтобы получить признание в качестве аналитиков. Или они звонят своему налоговому консультанту, чтобы официально оформить статус индивидуального предпринимателя, или просят другого аналитика провести контрольный анализ. Всё это делается для того, чтобы устранить ту точку невозможности, до которой они дошли в своём анализе. Тем самым речь идёт о том, что они хотят получить признание от кого-то другого, чтобы не признавать эту точку невозможности, в которой они оказались.

Самое интересное в этом – это «переход к действию» (замещающее действие), которое скрывает желание, на котором оно основано. То есть этот анализант, который теперь хочет стать аналитиком, хотел бы исцелить у других то, что ему не удалось исцелить в себе. Он не смог отделить свое желание стать аналитиком от своего желания исцелять и лечить. Если это желание и дальше останется скрытым и замаскированным, то он пронесёт эту проблему через всю оставшуюся жизнь. Так я объясняю себе, почему есть аналитики, которые остаются в анализе всю свою жизнь, то есть они совершили в какой-то момент этот «переход к действию» и теперь бесконечно воспроизводят эту проблему, потому что она не была понята ими.

Я думаю, что когда мои анализанты достигают этой точки, всё, что я могу сделать, это остановить их. Я должен остановить их, чтобы они поняли, какие трудности возникнут, если они перейдут сейчас к этому действию.

Это также напоминает мне о моём собственном анализе. Когда я сказал Лакану, что хочу теперь работать аналитиком, и подал заявку на членство в парижскую Школу Фрейда, он ответил: «Да, да, это правильно!», но при этом не  принял меня в неё. Я также попросил Лакана о контрольном анализе, и он сказал: «Да, да, позже!», но ничего не произошло; всё осталось в подвешенном состоянии. Важно, что существует этот момент «снятия» (Aufhebung). Это состояние длилось у меня два года. Это состояние не позволяет «переходу к действию» скрывать то, на чём основано желание аналитика. После этого я сказал Лакану: «Мне больше не нужен контрольный анализ!», а он ответил: «Очень хорошо, приступим к нему на следующей неделе!»

В этом и заключается особенность практики аналитика: его образование соответствует образованиям бессознательного. «Переход к действию» нужен субъектам для того, чтобы могли исчезнуть особенности желания. «Переход к действию» происходит в каждом анализе. Возможность «перехода к действию» возникает тогда, когда симптом анализанта становится настолько различимым в анализе, что проявляется сформировавший его фантазм.

Симптом имеет ту же структуру, что и фантазм; фантазм побуждает к действию. Аналитик никогда не может знать, что сделает анализант. Если кто-то начинает анализ, он также будет действовать. И это непредсказуемо и неопределенно; нельзя знать, что произойдёт. Человек, начавший анализ, может, например, развестись в один из ближайших месяцев, или он может жениться, завести детей, или начать учебу в университете. Короче говоря, он просто снова начнёт действовать. Это результат структурной аналогии между симптомом и фантазмом. Например, у сотрудника постоянно болит голова, потому что его начальник напоминает ему отца. Он не заметит этой аналогии, потому что его симптом существует именно для того, чтобы скрыть это от него. То есть он приходит вечером домой, и у него болит голова, а он не знает почему. Если однажды, например, во время анализа, он обнаружит, что именно начальник напоминает ему отца и является причиной его головных болей, то ему захочется ударить его или сделать что-то ещё. Таким образом, симптом соответствует возможному разворачиванию фантазма, а фантазм подталкивает к действию, и мы заранее не знаем, как это действие проявится.

Для большинства анализантов это не имеет значения, потому что, если они осознают свой фантазм и затем действуют, это соответствует закону их желания, и тогда всё в порядке. Действие обеспечивает идентичность того, кто действует. Даже если он совершенно не знает, почему он действует, это неважно, потому что его идентичность устанавливается посредством этого действия. Если действие кажется абсурдным, когда человек не знает, почему он что-то делает, то это объясняется тем, что действие не является целью, а причина действия коренится в далёком прошлом. Вы видите, как эта проблема возникает перед аналитиком. Аналитик же должен знать, и поэтому его нужно схватить за рукав. Таким образом, в процедуре пасса перед аналитиком встаёт проблема идентичности.

С этим связано также чувство небытия как момента перехода от роли анализанта к роли аналитика. Я подробно останавливаюсь на этом моменте, потому что некоторые последователи Лакана считают этот переход мистическим моментом и моментом полноты. Лакан ввёл этот «пасс» на определенном этапе развития своей школы, чтобы исследовать, что происходит в этот переходный момент. Лакан изобрёл этот диспозитив для изучения этой фазы перехода, но чтобы она при этом не походила на экзамен. Идея заключалась в том, что те, кто оказался на этапе этого «перехода», должны были общаться не с кем-либо из признанных членов иерархии Школы, а с себе подобными, не занимающими никакого положения в иерархии. Это было сделано среди прочего для предотвращения эффектов демонстрации достижений.

Сейчас я не знаю, уместно ли и правильно ли говорить больше об этом очень важном моменте, а именно о том, что пасс касается исключительно этой конкретной точки перехода и что его необходимо отделять от того, что называется пересечением фантазма, или от проработки различных идентификаций, возникающих в ходе анализа. Наверно, стоит сделать краткое замечание по этому поводу. В анализе снова возникают эти моменты «небытия», исчезновения бытия, то есть моменты потерянности. Я хотел бы подчеркнуть, что эти моменты в анализе не являются пассом.

Проблему, которую я сейчас затрагиваю, я считаю чрезвычайно важной; это дискуссионная проблема в рамках лакановского психоанализа. Кратко коснусь этого момента «небытия» в анализе или в конце анализа, чтобы обозначить его отличие от того, что происходит во время перехода от роли анализанта к роли аналитика. Я нарисую вам небольшую схему на тему переноса, чтобы показать вам то, что Лакан называл пересечением плоскости идентификаций. Это, кстати, не является специфически лакановской теорией. Аналогичный подход вы найдете у Балинта, особенно в его наблюдениях за маниакальными или депрессивными эпизодами в конце анализа.

В конце анализа наступает почти психотический момент — деперсонализация. Это ни в коем случае не психоз; это момент, когда субъект сталкивается с объектом влечения. Говорящий субъект, расщеплённый собственной речью, таким образом, не признаёт собственное знание. И поскольку есть это нераспознавание, которое расщепляет его, то возникает движение переноса. Однако только при условии, что аналитик уважает это невежество, то есть, что он не хочет исцелять.

Тот, кто говорит, как и любой говорящий человек, идентифицирует себя с определённым местом. Даже когда человек говорит о дожде или о хорошей погоде, он как-то идентифицирует себя в своей речи. В зависимости от этого аналитику приписывается определённая идентичность, которая вступает в силу — как и любая другая идентичность — на основе влечения.

Когда мы кого-то идентифицируем, мы идентифицируем его как целостную личность, но только через частичные влечения: скопическое, голосовое и т. д. Целостность человека, с которым мы разговариваем, воспринимается через частичные влечения, что Лакан называет i(a)[2]. Таким образом, можно понять, что влечение функционирует как то, что направляет перенос. Вы видите, что здесь существует цикл, который исходит из расщеплённой речи и возвращается к ней. Поскольку аналитик хотя бы немного отвечает на каждое предложение своего анализанта, он обеспечивает наличие этой идентификации. Если аналитик ничего не говорит, тем самым отстраняясь от идентификации, то это место исчезает с этого момента, и анализант оказывается лицом к лицу с объектом влечения. Если аналитик произносит лишь несколько слов, это позволяет нарцизму анализанта идентифицировать себя. Если аналитик слишком долго молчит, это становится всё более невыносимым для анализанта. Это является среди прочего аргументом в пользу ценности коротких сеансов. Вот что я хотел сказать, чтобы дать вам представление о том, как можно пересечь плоскость идентификаций или фантазм.

[2] Идеальное я

В тот момент, когда идентификация перестаёт работать, потому что анализ далеко продвинулся или потому что аналитик больше не отвечает, анализант вынужден сменить идентификацию, то есть пройти сквозь цикл идентификаций. Это есть момент распада, состояние небытия анализанта, поскольку в этот момент он непосредственно сталкивается с объектом влечения, и это вызывает ощущение фрагментированного тела[3]. На любом сеансе может случиться так, что в определённый момент пациент перестанет понимать, кто он, где он и что он собой представляет.

[3] Прим.пер.: Фрагментированное тело – это образ тела, соответствующий недостатку моторной координации ребёнка. На стадии зеркала возникает образ тела как чего-то целостного, а вместе с ним формируется и ощущение отдельного и целостного Я.

Необходимо обозначить различие между общей формой анализа и тем особенным, что связано с желанием аналитика. Это проблема не только подготовки аналитика, но и организации психоаналитических учреждений. Если в желании психоаналитика заложена эта невозможность, невозможность гораздо более сложная и мучительная, чем невозможность заниматься политикой или воспитанием, на которую указывал Фрейд, то это означает, что перед аналитиками, столкнувшимися с этой невозможностью, встаёт специфическая проблема идентичности. Эта проблема была решена и урегулирована первыми психоаналитическими обществами абсолютно симптоматичным образом, а именно с отсылкой к отцу-основателю. Человек не знает, кто он, но (при необходимости) всегда можно повесить в кабинете фотографию Фрейда или Лакана.

То, что мне кажется очень симптоматичным в психоаналитическом движении, так это, например, то особое место, которое занимала Анна Фрейд, дочь Фрейда, или занимает сегодня Жюдит Миллер, дочь Лакана. Долгое время Анна Фрейд считалась гарантом равновесия в психоаналитическом движении; она была политическим ориентиром. Точно так же можно предположить, что Жюдит Миллер вместе со своим мужем выполняет аналогичную функцию. Поскольку у аналитиков нет возможности идентифицировать себя, то они могут идентифицироваться с ней как с дочерью отца-основателя, то есть обходным путём. Видите ли, это тот же вид передачи, что и при фараонах. Фараон должен был жениться на своей сестре, то есть на дочери отца, чтобы получить законную политическую власть. Именно в дочери заложено наследие отца, очень символическое наследие — кастрация. Эта странная особенность в равной степени встречается и в иудаизме, поскольку здесь мать передаёт по наследству еврейскую идентичность. Это странно, учитывая, что именно среди евреев мы наблюдаем в высшей степени патриархальную социальную структуру. Эта, казалось бы, парадоксальная проблема разрешается, когда осознаёшь, что не матери, а дочери передают идентичность. Возникает вопрос, не сместился ли психоанализ с этой странной формой передачи в религиозную плоскость.

Другой аспект этой проблемы — вопрос о преемственности (происхождении) аналитиков: говорят, что такой-то аналитик проходил анализ у такого-то, и этот аналитик лежал на кушетке у такого-то, так что в конечном итоге можно дойти до Фрейда. Это воображаемая точка зрения. Много лет назад во Франции Октав Маннони задал вопрос о том, кто был первым аналитиком. Он выдвинул тезис, что первым аналитиком был Флисс, потому что он якобы был аналитиком Фрейда. Это не решает проблему, потому что тогда возникает вопрос, кем же должен был быть аналитик Флисса. Тот факт, что Флисс был другом Фрейда, не означал, что Фрейд обязательно должен был ставить его в позицию субъекта предположительно знающего. Эту проблему нельзя решить так легко. Желание Фрейда быть аналитиком не имеет ничего общего с его анализом, который он не проходил у Флисса. Точно так же нельзя называть первых истеричек, которые были пациентками Фрейда, его аналитиками.

Я хотел бы представить и опровергнуть две гипотезы, которые можно сформулировать, пытаясь ответить на вопрос: «Кто был первым аналитиком?». Если предположить, что желание аналитика является результатом анализа, то проблема неразрешима. Тогда нужно думать, что это был Флисс — но это невозможно, — или думать, что это были первые истерички Фрейда, которые, однако, были его пациентками. В обоих случаях это не работает, потому что Фрейд изобрел психоанализ, и он никогда не ставил ни Флисса, ни кого-либо из своих истеричек в позицию субъекта предположительно знающего.

Теперь я хотел бы рассмотреть подробнее вопрос о теории, которая связана со значением позиции Фрейда по отношению к его желанию. Как я уже говорил ранее о том, что желание помогать и исцелять заходит в тупик, так и Фрейд зашёл в тупик. Этот тупик был для него загадкой, чем-то неизвестным, и с этого момента у Фрейда всегда существовала одновременная связь как с теорией, так и с практикой. То, что Лакан называл неизвестным в желании аналитика, — т.е. то, что аналитик не знает, почему он сделал то, что сделал, — он не должен был бы этого делать, поскольку он понял, что излечить невозможно. С этого момента Фрейд изобрёл психоанализ как попытку разгадать загадку собственного желания. Таким образом, теория и практика не отделены друг от друга: для аналитика, перед которым встаёт необходимость разгадать загадку собственного желания, они совпадают. И поскольку эта загадка находит лишь временные решения, оставаясь, таким образом, неразгаданной, другие могут исцелиться с её помощью тем или иным образом. Таким образом, существует теоретическая практика, поскольку для аналитика различие между теорией и практикой стирается. Существует изначальная связь между теорией и желанием, которое определяет практику. Следует отметить, что я говорю здесь о теории, то есть о чём-то отличном от университетского или общепринятого знания; я говорю о теории в том смысле, в каком Фрейд говорил об инфантильных сексуальных теориях, как о том, что изобретается в попытках разгадать неизвестное загадки. Теория, как я её понимаю, то есть в греческом смысле, — это то, что следует за попыткой разгадать загадку.

Когда анализант доходит до этой загадочной точки своего желания, он внезапно становится очень прилежным малым; он погружается в книги, никогда не прекращает читать, — аналитики очень много работают — возможно, раньше он был довольно ленив, а теперь он работает как одержимый, всё начинается именно с этой точки, где он задаёт себе вопрос, в чём смысл этого желания. Это важно, потому что нет разделения между теорией и практикой, как я уже говорил. Клиницист и теоретик не существуют в значении взаимного исключения. Клинический феномен никогда невозможно дифференцировать без теории, которая только и позволяет это сделать. Оговорка, сон, симптом могут быть распознаны и дифференцированы только с точки зрения теории. Различие между теорией и практикой перестаёт функционировать, по меньшей мере, когда желание аналитика ставится во главу угла в теоретических обсуждениях. Теория, о которой идёт речь, не может рассматриваться как объект познания, поскольку сам аналитик находится в центре объекта исследования. В этом признании можно установить определенное уравнение между рядом объектов, но с самого начала в этом уравнении присутствует одно неизвестное — желание аналитика.

Исходя из этой теоретической практики, никогда нельзя сказать, что теоретическая позиция аналитика является верной или ложной. Она верна (juste), если достигает практического эффекта, но никогда нельзя сказать, что она истинна или ложна. Почему это важно? Это важно, потому что только с этой точки зрения можно понять, что аналитики других теоретических школ, которые несут полную чушь с теоретической точки зрения, тем не менее являются аналитиками в отношении тех результатов, которых они достигают. Прилагательное «верный» (juste), выбранное здесь, обозначает позицию аналитиков, которые опираются в своей работе на загадку желания аналитика. Аналитики других школ могут иметь другие теоретические позиции, что не мешает им занимать верную позицию в своей практике. Можно сказать, что она верна, покуда она имеет отношение к этой загадочной точке желания. Это значит, что эта загадка одновременно порождает аналитический акт (l’acte psychanalytique) и спонтанное формирование аналитической теории.

Абрахам, например, смог доказать правильность своей спонтанной теории, поскольку она продемонстрировала практические эффекты в лечении. Пример из совершенно другой области: лучник может полностью игнорировать законы баллистики и полагаться на другую теорию, например, дзэн-буддизм, чтобы  попасть в цель. Что касается различия между истинным и ложным, дзэн-буддизм здесь бесполезен, но хороший лучник виден по тому, попал ли он в цель или промахнулся.

В заключение я хотел бы сказать, что с одной стороны существуют спонтанные теории аналитиков, а с другой — аналитическая организация, которая пытается каким-то образом объединить эти многочисленные небольшие теории.

Об авторе:

Gérard Pommier (1941-2023) был психиатром, психоаналитиком, почетным профессором Университета Париж VII им. Дени Дидро, руководителем журнала «La Clinique Lacanienne», соучредителем  серии «Point Hors ligne» в издательстве Éditions Érès, а также соучредителем Европейского фонда психоанализа вместе с Клодом Дюмезилем, Шарлем Мельманом, Жераром и Мустафой Сафуаном. 

Ж.Помье проходил личный анализ у Ж.Лакана, имел большой опыт работы в различных психиатрических клиниках, стал автором более 20 книг и сотен научных статей, среди которых: «Аполитичный Фрейд?» (1998), «Что такое Реальное?» (2004), «Вытеснение: почему и как?» (2013), «Меланхолия. Жизнь и творчество Альтюссера» (2009), «Имя собственное. Логические и бессознательные функции» (2013), «Женское, бесконечная революция» (2016) и др.

Перевод выполнила Юлия Владимировна Лукашева

Юлия Лукашева

Психоаналитик, преподаватель кафедры теории психоанализа АНО ВО «ВЕИП»
Профессиональные интересы: Психоанализ Фрейда-Лакана, психоанализ Ф. Дольто

Ресурс автора: https://psycho-analysis.webnode.fr/