Высказывание Гегеля: символ порождает мыслящих существ —
не является метафорой.
Ж. Лакан «Работы Фрейда по технике психоанализа»
Вопрос о различиях — один из ключевых в психоанализе. Период детского психического становления базируется на ситуациях, в которых обнаружение различий носит фундаментальный характер: различия проводятся между внешним и внутренним; собой и другим; мальчиками и девочками; тем, что такое хорошо, и тем, что такое плохо.
Не менее значимой является и дифференциация психических инстанций, которая задним числом происходит в эдиповом комплексе. И хотя мы не можем точно определить, где проходят границы между психическими инстанциями, так как гипотеза о психическом аппарате является сложным и визуально не представимым конструктом, все же можно говорить об их функциональных различиях, которые определяют, за какие психические явления ответственна та или иная инстанция, и обусловливают механизмы ее формирования и работы.
В отличие от инстанций Я и Оно, Сверх-Я не так часто попадает в поле внимания психоаналитиков. Одни авторы считают, что ее функции более просты и изучены, другие, напротив, отмечают сложность и запутанность проявлений Сверх-Я. Однако разговор об этой инстанции имеет не только теоретическое, но и практическое значение, так как именно ее воздействия лежат в основе таких феноменов, как (бессознательное) чувство вины, негативная терапевтическая реакция, мазохистические и садистические стремления. Присутствие Сверх-Я в акте вытеснения вносит раскол в структуру субъекта, но при этом само является не столько причиной, сколько следствием этого фундаментального расщепления.
Некоторые психоаналитики полагают, что важно отличать Сверх-Я от инстанции Я-Идеала, которую З. Фрейд не включил во вторую топику (Я / Оно / Сверх-Я) в качестве самостоятельного компонента, поскольку Я-Идеал не так легко дифференцировать. Однако есть все основания, в том числе подтвержденные клинической практикой, говорить о том, что функционально Я-Идеал следует рассматривать как отдельную конструкцию, тесно связанную как с Я, так и со Сверх-Я, формирующуюся под воздействием особых факторов и оказывающую на субъекта особое влияние.
В работе «Массовая психология и анализ Я» Фрейд пишет: «В психической жизни одного человека другой всегда учитывается как образец, как объект, как помощник и как противник, а потому индивидуальная психология с самого начала является одновременно и психологией социальной в этом расширенном, но вполне обоснованном понимании» [10, с. 65]. Разговор об инстанциях Сверх-Я и Я-Идеал напрямую связан с интроекцией и идентификацией тех черт другого, которые могут учитываться как (недостижимый) образец и объект для подражания. Цель настоящего исследования — очертить различия между указанными инстанциями с опорой на их основные функции и психические проявления.
Сверх–Я (Uber-Ich, surmoi, Super-Ego)
Инстанции Сверх-Я часто приписывают роль внутреннего судьи и цензора по отношению к Я, его мыслям и поступкам. Изначально Сверх-Я было связано с понятием цензуры, которое встречается в ранних работах Фрейда, например, в «Толковании сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Данная инстанция опирается на законы, запреты и нравственные ценности, воспринятые субъектом в процессе воспитания, и следит за их исполнением во взрослом возрасте. По определению Ф. Хофстейна, Сверх-Я «состоит из суммы родительских, религиозных, социальных, экономических законов и правил, в которых между разрешенным и запрещенным, между правами и обязанностями личность, субъект, индивид, гражданин находит скрижаль собственной экзистенциальной ориентации» [18, с. 8].
Основная функция, которую осуществляет Сверх-Я, — функция критическая. В отдельных случаях критика Сверх-Я по отношению к Я становится чрезмерной; в такой ситуации часть Я может превратиться в объект, подвергаемый упрекам и внутреннему порицанию, что способствует развитию патологической скорби и меланхолии. Первоначальная задача Сверх-Я — запрет на реализацию желаний, слишком близко подбирающихся к вытесненным инцестуозным или частичным объектам и представлениям.
Возникновение Сверх-Я можно отнести к оральному и анально-садистическому периоду психосексуального развития (где осуществляется отлучение от груди, появляются гигиенические правила и педагогические требования к работе сфинктера), но окончательно оно формируется в итоге прохождения эдипова комплекса, одним из следствий которого становится интроекция отцовского закона и запрета на инцест под страхом кастрации. Как отмечает «Словарь по психоанализу», «отказываясь от исполнения запретных инцестуозных желаний, ребенок преобразует нагрузку родительских персонажей в фигуру Сверх-Я (идентифицируется с родителями и интериоризует запрет)» [6, с. 445].
Важно подчеркнуть, что родительский запрет здесь следует понимать не буквально, а опосредованно, так как тот вариант запрета, который бессознательно усваивает ребенок, преломляется через призму уже имеющихся у него представлений и его собственного индивидуального опыта. Так, практика показывает, что в семье, где родители не предъявляют детям особых требований, в психической реальности ребенка может сформироваться довольно строгое Сверх-Я в противовес поведению родителей. А. Ванье отмечает: «То, что с наибольшей вероятностью передается [в процессе воспитания], необязательно является тем, что мы хотели передать. Самое существенное, что передают ребенку родители, — это то, что от них самих ускользает, тот момент, когда они не знают, что именно передают» [21, с. 17]. Ванье упоминает клинический случай одного мальчика, который нарушал все нормы приличий и о котором говорили, что он бесполезен и «ничего не стоит» («il vaut rien»). Его отец был в тюрьме, о чем мальчик смутно догадывался, а воспитанием занимались мама и бабушка, которая говорила об отце одно только слово — «негодяй» («vaurien»). Это и было той единственной означающей чертой, которую мальчик унаследовал от отца, именно поэтому он плохо себя вел, воровал и доставлял всем неприятности.
В работе «Я и Оно» Фрейд дает интересную характеристику происхождению Сверх-Я. Он отмечает, что, поскольку Сверх-Я представляет собой обособившуюся часть Я, то, как и Я, должно состоять из остатков некогда воспринятых словесных представлений. «Теперь, с учетом того значения, которое мы придаем предсознательным остаткам слов в Я, — пишет Фрейд, — возникает вопрос: не состоит ли Сверх-Я, если оно бессознательно, из таких словесных представлений, или из чего оно состоит в противном случае? Скромным ответом будет утверждение, что Сверх-Я также не может отрицать своего происхождения из услышанного, ведь оно — часть Я и остается доступным сознанию благодаря этим словесным представлениям (понятиям, абстракциям), но катектическая энергия поставляется этим содержаниям Сверх-Я не из слухового восприятия, обучения, чтения, а из источников в Оно» [13, с. 341]. Таким образом, Сверх-Я проявляет свою связь не только с Я и остатками некогда услышанных словесных представлений, но и с Оно, которое поставляет этой инстанции психическую энергию для воздействия на Я, формирования чувства вины и осуществления актов критики и цензуры. Сверх-Я, таким образом, является обособившейся и независимой инстанцией, активно взаимодействующей с двумя другими частями психики.
Мысль о том, что Сверх-Я состоит из остатков словесных представлений, позволяет связать эту инстанцию с символическим регистром в теории Ж. Лакана, который принципиально настаивал на дискурсивной позиции Сверх-Я. Неслучайно в клинических проявлениях Сверх-Я звучит как «внутренний голос» (чаще в структуре невроза) или «голос извне», который ругает, наказывает или заставляет что-либо сделать (чаще в структуре психоза). Сверх-Я функционирует внутри субъекта так же, как этот субъект ведет себя по отношению к другому субъекту. Данная инстанция указывает на отчуждение в глубине самого субъекта, поскольку может заставить Я сомневаться в себе самом. Почему у Сверх-Я так много власти? Именно по причине его связи с языком, с означающим. Первоначально субъект подчиняется Другому языка, который устанавливает отношения слушания и послушания. Представителем этого Другого в психике и становится инстанция Сверх-Я.
Интересный факт приводит Р. Салецл в книге «Бег на месте». Она рассказывает об исследовании, которое проводилось в форме опроса среди жителей США, Индии и некоторых стран Африки. Психотических пациентов из этих стран спрашивали, как они оценивают характер голосов, которые слышат, воспринимают ли их как дружелюбные или враждебные. Выяснилось, что для жителей США голоса по большей части носят негативный характер: они атакуют и критикуют субъектов, воспринимаются как агрессивные, мучительные и наказующие. В то же время жители Африки и Индии чаще отмечают доброжелательный характер голосов — так, люди могут считать, что с ними беседует кто-то из умерших родственников или связываются духи и прочие божественные сущности, общение при этом не доставляет тревоги или мучения. Одна из интерпретаций подобного различия заключается в том, что характер западного общества требует большей индивидуализации и разобщенности индивидов, постоянно находящихся под прицелом внешней и внутренней критики, зажатых в тиски многочисленных требований; в то время как в восточных сообществах «люди воспринимают себя и свою психику в неразрывной связи с другими и определяют себя, опираясь на межличностные отношения» [9, с. 138]. Подобное исследование доказывает укорененность инстанции Сверх-Я в культуре и зависимость специфики ее проявлений от различных социальных, идеологических и исторических факторов.
Помимо голосов, которые воспринимаются сознанием, Сверх-Я может проявлять себя бессознательно, что находит отражение в многочисленных клинических феноменах. Одним из таких проявлений является негативная терапевтическая реакция, которая часто становится препятствием в аналитической работе. Подобная реакция наступает в виде ухудшения состояния пациента в процессе лечения после достигнутых, казалось бы, успехов и изменений. Фрейд полагает, что так проявляется бессознательное чувство вины: вместо того, чтобы считать себя виноватым, пациент ощущает себя больным и невольно поддерживает собственное болезненное состояние и страдание в акте самонаказания, что приносит удовлетворение инстанции Сверх-Я (не стоит забывать, что власть Сверх-Я подпитывается энергией влечений, а это значит, что оно и само подвластно работе принципа (не)удовольствия). Бессознательным это состояние становится потому, что напрямую связано с вытеснением и не может включиться в сеть сознательных представлений.
В работе «Я и Оно» Фрейд исследует различия в проявлении бессознательного чувства вины в неврозе навязчивости и меланхолии. При неврозе навязчивости чувство вины осознано; оно становится чрезмерным, назойливым, однако Я не может до конца принять его упреки и требует от аналитика, чтобы тот подтвердил его невиновность (например, невиновность в бессознательных агрессивных импульсах, направленных на любимый объект). Фрейд справедливо отмечает, что аналитику не стоит поддаваться на такие уговоры, поскольку признание невиновности ни к чему не приведет (как, например, в случае Человека-Крысы). Необходимо исследовать само расслоение и амбивалентность влечений, а также статус фигуры Другого для субъекта невроза навязчивости, чтобы прийти к фундаментальному разрешению.
При меланхолии «Я не осмеливается возражать, оно признает себя виновным и подчиняется наказаниям» [13, с. 340], поскольку объект, на который направлен гнев Сверх-Я и который Я никак не соглашается утратить, был принят в Я посредством идентификации и составляет значимую его часть. Бессознательное чувство вины может приводить к тому, что человек будет стремиться совершить преступное или саморазрушительное действие, так как внутренне уже считает себя преступником, который должен понести реальное наказание. В подобных случаях чувство вины парадоксальным образом становится не следствием, а мотивом совершения преступления, и приносит своего рода облегчение.
Здесь можно задаться вопросом о взаимосвязи инстанции Сверх-Я и мазохистической позиции субъекта, который находит удовольствие в страдании, если это соответствует его внутреннему стремлению к самонаказанию. В статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд вводит понятие морального мазохизма, объясняя его чрезмерностью власти, которую берет на себя Сверх-Я.
Как мы отмечали ранее, Сверх-Я является одновременно частью Я, представителем Оно и внешнего мира, «оно возникло в результате того, что первые объекты либидинозных импульсов Оно, родители, были интроецированы в Я, при этом отношение к ним десексуализировалось, произошло отклонение от непосредственных сексуальных целей» [12, с. 373]. Итак, в процессе прохождения Эдипа цензура избавилась от запретных объектов, но избавилась от них особым образом: они не могли быть вынесены вовне, напротив, будучи встроенными в Я, они все время напоминают о своем бессознательном присутствии, делая Я мишенью критики. В результате воздействия различных факторов (в том числе культурных, например, в отношении женщин) Сверх-Я может стать сверхтребовательным, гиперморальным и жестоким, и в таком случае разрядка психической энергии будет осуществляться окольным путем в акте (само)наказания.
В отдельных ситуациях Сверх-Я становится на сторону садизма, что позволило Лакану сделать вывод о том, что эта инстанция сама подвержена наслаждению, чрезмерному удовольствию, приводящему Я к боли и страданию. «Обращение садизма против собственной персоны, — пишет Фрейд, — регулярно происходит при подавлении влечений культурой, которое удерживает большую часть деструктивных компонентов влечений человека от применения в жизни» [12, с. 376]. Фрейд приходит к выводу, что моральный мазохизм представляет большую опасность, так как питается энергией влечений смерти и при этом становится довольно частым явлением.
Парадокс заключается в том, что Сверх-Я все же структурно необходимо субъекту, поскольку именно его учреждение устанавливает психическое расщепление, лежащее в основе субъективации. Сверх-Я как инкарнация закона имеет также отношение к конституированию желания. Как пишет А. Юран, «запрет и делает возможным желающего субъекта, желание рождается в силу запрета; нехватка опор, поддерживающих желание, приводит к слишком короткому замыканию между объектом причиной желания и объектом желания, что способствует тому, что само предписание наслаждаться вызывает не вину, а тревогу. Сверх-Я и неудобство человека в культуре принадлежит самой структуре» [14, с. 45].
В книге «Об освобождении» Х. Алеман отмечает, что «Закон не есть то, чем он пытается казаться — инстанция Супер-Эго, категорический императив или наследник эдипова комплекса; с каким бы символическим благородством он ни представлял себя, неустранима его структурная связь с влечением к смерти» [1, с. 209]. Так, чрезмерная борьба против либидо и инцестуозных стремлений толкает индивида в объятия влечений смерти и может обернуться против его собственной персоны, когда саморазрушение приносит удовлетворение само по себе. Работа в клинике с такими субъектами требует, как и всегда, внимательного подхода.
Таким образом, амбивалентность оказывается присуща самой структуре и специфике образования Сверх-Я. Данная инстанция, призванная защищать индивида от инцестуозных стремлений, может обернуться преследующей фигурой, провоцирующей бессознательное чувство вины. Сверх-Я не только способно наслаждаться, в современной культуре общества потребления оно призывает наслаждаться субъекта; данный призыв становится императивом, невыполнение которого в свою очередь влечет за собой наказание. «Наслаждаться понуждает человека только одно — его Сверх-Я. Сверх-Я и есть не что иное, как императив наслаждения: наслаждайся!» [3, с. 9] — говорит Лакан в семинаре «Еще».
Скрытая связь закона и влечения, Сверх-Я и его либидинальных источников подчеркивает предвзятость данной инстанции и ее отнюдь не нейтральный и объективный характер (что, казалось бы, недопустимо для того, кто претендует на позицию судьи и надзирателя). Как отмечает С. Жижек, Сверх-Я имеет собственную непристойную изнанку. «Именно Сверх-Я, — пишет В. Мазин, — это место наслаждения. Именно здесь осуществляется трансгрессия. Нет наслаждения без пересечения границы закона, Символического. Так мы оказываемся на пределе, на стыке Символического и Реального» [7, с. 55]. Итак, наслаждение Сверх-Я обнаруживает его связь с реальным регистром, не схватываемым сетями Символического, что ставит перед аналитиком на первый взгляд неразрешимый вопрос: как в данной ситуации взаимодействовать с регистром Реального.
Я–Идеал (Ich-Ideal, ideal du moi, Ego-Ideal)
Попробуем подойти к этому вопросу со стороны другой инстанции. Как мы уже отмечали, сам Фрейд нечетко разделяет инстанции Сверх-Я и Я-Идеал. В одних текстах он употребляет одно понятие, во вторых — другое, а в третьих — пользуется ими как синонимами и взаимозаменяемыми терминами. Однако после Фрейда психоаналитики не раз пытались конкретизировать функции Я-Идеала.
Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что Я-Идеал, в отличие от Сверх-Я, являющегося наследником и ревнителем закона, строится на преэдипальных, нарциссических основаниях, и формируется на пересечении воображаемого и символического регистров. Я-Идеал — это «инстанция психики, возникающая в результате совпадения двух моментов: нарциссизма (идеализация Я) и (само)отождествления с родителями (или их заместителями) и коллективными идеалами. Идеал Я — это образец, которому стремится следовать субъект» [6, с. 152].
Наиболее подробно о функциях, присущих Я-Идеалу, Фрейд говорит в работах «О введении понятия нарцизм», «Массовая психология и анализ Я», «Экономическая проблема мазохизма». Так, характеризуя разрешение нарциссической фазы, исходом которой становится, с одной стороны, либидинальная нагрузка собственного Я, с другой — возможность перенесения либидо с Я на объекты, Фрейд постулирует, что Я-Идеал в результате вытеснения берет на себя часть нарциссических функций из детства: «Этому идеалу Я принадлежит теперь та любовь к себе, которой в детстве наслаждалось действительное Я. Нарцизм переместился на это идеальное Я, которое, как и инфантильное, обладает всеми ценными совершенствами» [11, с. 62]. Итак, ключевое основание Я-Идеала — наследие периода нарцизма, когда ребенок видел идеал в себе самом.
Данное нарциссическое состояние, подобное переживанию бреда величия и всемогущества, ребенок преодолевает с помощью родительской критики, привносящей принцип реальности. Родительская критика впоследствии займет место инстанции цензуры и самонаблюдения, однако образы родителей, с чертами которых идентифицируется ребенок в Эдипе, также примут участие в формировании Я-Идеала, поскольку показывают субъекту, каким он должен быть (так, для мальчика идеалом и образцом становится отец, даже если речь идет об «идеале наоборот», то есть о такой ситуации, в которой субъект выбирает делать все наперекор, лишь бы не быть таким, как отец). Как и в логике Сверх-Я, в действии Я-Идеала тоже изначально заложена амбивалентность: императив «ты должен быть, как отец» удваивается критическим возражением «таким, как отец, ты никогда не станешь».
В «Массовой психологии и анализе Я» Фрейд определяет инстанцию Я-Идеала в качестве условия возникновения влюбленности (в том числе в переносе), гипнотической связи и подчинения вождю, при которых субъект ставит другого на место своего идеала. На фундаменте подобного вертикального и горизонтального отождествления происходит образование массы: «масса представляет собой множество индивидов, поставивших один и тот же объект на место своего Я-Идеала и вследствие этого идентифицировавшихся друг с другом в своем Я» [10, с. 108]. Один из элементов данной идентификации — отождествление с вождем — напрямую указывает на либидинальную нагрузку иерархически значимой фигуры (родителя, учителя, руководителя и т. д.). При этом каждый индивид одновременно может входить в различные группы, так как Я-Идеал — собирательная конструкция и может включать в себя черты различных прообразов.
Таким образом, первым различием между Сверх-Я и Я-Идеалом становится сама специфика их генезиса и укорененность в различных фазах психосексуального развития. Некоторые психоаналитики, например, Д. Лагаш, отмечают, что инстанции Сверх-Я и Я-Идеал необходимо всегда рассматривать в совокупности. Так, если Сверх-Я подразумевает авторитет и систему закона, то Я-Идеал — те представления и элементы поведения, посредством которых субъект должен отвечать требованиям, которые ему предъявляет авторитет.
Если действие Сверх-Я провоцирует чувство вины, то несовпадение с Я-Идеалом скорее вызывает стыд. Б. Вандермерш напоминает, что для христианской культуры возникновение стыда связано с мифом о вкушении плода с Древа познания добра и зла, когда стыд прежде всего выражался в желании сокрыть обнаженные гениталии, спрятать наготу, которая ранее не вызывала смущения у Адама и Евы. «Притязание воплотить это Добро, сравнявшись с идеалом, — пишет Вандермерш, — превратилось в знание о наготе. Иногда, как в этом случае, стыд связывается с ошибкой, но в общем стыд противопоставляется вине, при определении ее как результата влияния Идеала Я (idéal du moi), а не Сверх-Я (эти два термина у Фрейда иногда смешиваются) на Я (moi)» [2, с. 59]. Стыд можно рассматривать как аффект отвращения, направленный на собственное тело, поведение или личность в целом.
Ж. Кароз в статье «Невроз без отца» приводит в пример случай Франсуа Вателя, французского повара XVII века, воплотившего своей историей понятие «стыд жить». Ватель считался великим организатором празднеств и пиров и однажды покончил с собой из-за задержки с поставкой свежей рыбы. В день праздничного приема, который Ватель должен был организовать, с утра он не получил свой заказ и, подождав какое-то время и придя к мысли, что прием может быть сорван, бросился на собственную шпагу. Здесь нет невыносимого чувства вины, но есть акт самоубийства, который должен спасти от позора и бесчестия. Как отмечает Кароз, для Вателя наиболее ценным оказывается измерение означающего — его имени — которому субъект должен соответствовать: «В этом нет ничего от укоров, от которых Ватель якобы получил наслаждение, скорее, здесь есть что-то от посягательства на его образ; это связывает стыд не только с означающим, которое определяет человека как смертное существо, но также с влечением взгляда. Более того, это связано с означающим, которое представляет этого субъекта, то есть с именем, которое он себе сделал» [17, с. 89]. Измерение означающего задает здесь место Я-Идеалу и показывает, что структура данной инстанции выстраивается не только в воображаемых (нарциссических), но и в символических (означающих) координатах. Похожее отношение к имени и образу, сплетенных в конструкции Я-Идеала, можно встретить в культуре и кодексах чести японских самураев.
Итак, вторым значимым различием между Сверх-Я и Я-Идеалом становится провоцирование чувства вины или стыда. Вина указывает на нарушение закона (а также на желание, лежащее в основе нарушения запрета), в то время как стыд вызывает измерение взгляда другого, перед которым субъект не готов обнаружить значительное несовпадение со своим Я-Идеалом. Первое связано с нравственным сознанием и внутренней критикой, чье недовольство может быть (отчасти) устранено в акте наказания, а второе — с ощущением невозможности любви к себе при несоответствии собственному образу и имени. Интересно при этом, что чрезмерная нагрузка со стороны как Сверх-Я, так и Я-Идеала может стоить субъекту жизни, хотя и по разным причинам. Уже одно это говорит о том, что аналитикам не стоит недооценивать влияние данных инстанций в психоаналитической практике.
Помимо инстанций Сверх-Я (surmoi) и Я-Идеал (idéal du moi), Лакан предлагает выделить еще одну составляющую, «идеальное Я» (moi idéal). Это нарциссический аспект Я в рамке скопического влечения: идеальное Я — не что иное, как Я, сделавшее из себя объект взгляда, ищущее себя и свое воображаемое признание во взгляде Другого. Сверх-Я, напомним, — это императив, голос, который говорит: «ты должен». А Я-Идеал «воплощает символические опоры, опираясь на которые субъект должен найти место в собственной истине» [15, с. 29]. Работа анализа, в таком случае, должна состоять в том, чтобы освободить субъекта от отчуждения в идеальном Я и разместить его в соответствии с Я-Идеалом, которое только и способно избавить от слепого насилия Сверх-Я.
Хитросплетения инстанций Сверх-Я, Я-Идеала и идеального Я лежат в основе формирования различных форм паранойи (в качестве примера можно вспомнить случай сестер Папен). Как пишет В. Мазин, «идеальное Я — настолько же любимый нарциссический образ, насколько и объект агрессии, объект, от которого необходимо отделаться» [8, с. 20]. Все эти инстанции имеют «внешне-внутренний» характер (так как были когда-то присвоены), и потому могут быть вновь спроецированы субъектом вовне. Спроецированная сторона идеального Я сохраняет противоречивость и амбивалентность зеркальных отношений, отношений двойничества. Лакан отмечает, что Сверх-Я можно рассматривать не только как наследника Эдипа, но и как более раннюю конструкцию, предшествующую нарциссизму; тогда последний становится формой защиты от нападок и угроз Сверх-Я. Таким образом, вторичный нарциссизм, проявляющий себя в феномене психоза, предстает перед нами в совершенно ином свете, как и идея Фрейда о том, что бред является защитной конструкцией и попыткой исцеления.
***
Есть ли выход из столь запутанных теоретических и практических обстоятельств, которым мы можем воспользоваться в клинической работе? В начале 1930-х годов Д. Стрейчи пишет статью «Природа терапевтического воздействия в психоанализе» [20], где предлагает идею о том, что изменения в процессе терапии должны быть направлены именно на Сверх-Я. По мысли Стрейчи, это приведет к улучшению, поскольку, во-первых, Сверх-Я является причиной сопротивлений и других защит, во-вторых, Сверх-Я является инстанцией, наиболее подверженной влиянию аналитика, чем тот должен обязательно воспользоваться, чтобы «смягчить» внутренние требования, направленные на Я пациента. Для этого допустимо, чтобы в процессе анализа аналитик брал на себя некоторые функции Сверх-Я, а также давал интерпретации, направленные на изменения этой структуры. Другие психоаналитики, например, Ф. Александер, даже высказывали рекомендации, что Сверх-Я должно быть полностью устранено в анализе, с тем чтобы его функции приняло на себя Я. Именно по этому пути, в более или менее радикальной форме, пошло развитие эго-психологии и американского направления психоаналитической психотерапии, в которых забота о Я стала играть главную роль.
Однако в свете изложенных выше наблюдений представителей французской ветви психоанализа едва ли можно сказать, что анализ способен избавить субъекта как от инстанции Сверх-Я в целом, так и от ее отдельных критических проявлений. Сделать это было бы равнозначным вернуть психику субъекта в целостное, нерасщепленное состояние, то есть в блаженное (в)несуществование внутриутробного периода. Как мы уже отмечали, несмотря на свою наслаждающуюся изнаночную сторону, Сверх-Я выполняет важные функции — например, осуществляет акты цензуры и следит за тем, чтобы субъект не слишком близко подходил к следам вытесненных инцестуозных представлений, что в свою очередь могло бы спровоцировать непереносимый аффект тревоги. Как бы парадоксально это ни звучало, но Сверх-Я находится в психике на своем месте, и подходить к нему нужно с совершенно другой стороны.
В аналитической работе важно, чтобы субъект научился разделять воображаемую и символическую формы долга, накладываемые на него Сверх-Я. Г. Булат-Маненти полагает, что «воображаемый долг состоит в том, чтобы обеспечивать наслаждение Другого, оставаться в позиции жертвы, отказываясь от разделения с этим желанием Другого — социальным, семейным желанием, даже если оно становится смертоносным» [16, с. 36]. Сверх-Я, особенно усиленное родительскими требованиями, может активно подпитывать воображаемое долженствование («Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», — как говорил волк ягненку из одноименной басни И. А. Крылова). Например, нередки ситуации, когда дети продолжают жить с родителями во взрослом возрасте из чувства воображаемого долга, мотивируя это тем, что кроме них у родителей никого нет, и они обязаны заботится о родителях, зачастую ценой собственной жизни (то есть ценой невозможности реализовать себя в профессии; переехать жить в более перспективное место; завести друзей, партнера или семью и т. д.).
Символический долг, напротив, следует отдавать не напрямую своим родителям, но всему человечеству как символической купели, давшей жизнь и приют субъекту. Прежде всего «символический долг связан с символическим убийством отца первобытной орды, признанием его несуществования. Его разрешение состоит в том, чтобы взять имя, выводящее субъекта за рамки поколений» [16, с. 36]. Символический долг можно искупить собственным именем, но не образом, при этом речь не обязательно идет о том, чтобы сделать что-то выдающееся, нечто особенное, что навсегда впишет имя субъекта в историю (совершить научное открытие, написать роман, полететь в космос). Подобные попытки заявить о себе могут лежать и в логике воображаемого, так как происходят не без участия нарциссического регистра. Скорее, речь идет о том, чтобы соответствовать собственному имени и Я-Идеалу — например, добросовестно выполнять профессиональные обязанности, участвовать в символических и эмоциональных обменах с другими людьми, с уважением относиться к собственным детям и т. д.
Иными словами, символический долг подразумевает желание субъекта, вписанное в само течение его жизни. Разумеется, найти подобную форму «расплаты» не так просто, и зачастую ее становится видно лишь задним числом. Дар жизни, переданный от родителей, никогда не может быть оплачен напрямую: в противном случае нужно было бы умереть, чтобы его погасить, то есть буквально вернуть родителям ту жизнь, которую они дали субъекту (именно этого иногда требует императив, исходящий со стороны образа родины-матери, начиная еще с древнейших времен). Воображаемый долг изнурителен, поскольку за него априори невозможно рассчитаться, в то время как символический долг подразумевает дар, который будет сделан следующим поколениям, форму которого должен определить сам субъект, опираясь на собственное желание.
Итак, мы возвращаемся к инстанции Я-Идеала и ее ключевой функции. Лакан много говорит о ней еще в первом семинаре, комментируя знаменитую схему сборки субъекта на примере отражения в зеркале вазы с цветами. Мы не будем разбирать все элементы этой сложной оптической и теоретической конструкции, отметим только, что для Лакана принципиально важным становится пересечение в Я-Идеале воображаемого и символического регистров. «Именно символическое отношение определяет положение субъекта в качестве видящего, — замечает Лакан. — Именно слово, символическая функция, определяет большую или меньшую степень совершенства, полноты, приблизительности воображаемого. В таком отображении можно провести различие между Ideal-Ich и Ich-Ideal, между идеальным Я и Я-идеалом. Я-идеал управляет той игрой отношений, от которой зависит все отношение к другому. И от такого отношения к другому зависит то, насколько удовлетворительно структурировано воображаемое» [5, с. 187—188]. Итак, инстанция Я-Идеала, как и Сверх-Я, вписана в символический регистр, и потому позволяет выстраивать отношения с фигурой Другого, одновременно подобной субъекту и отличной от него. Я-Идеал поддерживает символический обмен на уровне слова, означающего, которое позволяет идентифицировать субъекта и представить его взгляду Другого (не без смущения, но необязательно сгорающим от стыда).
В более позднем семинаре под названием «Перенос» Лакан снова вернется к разговору об инстанциях и прокомментирует содержание Я-Идеала следующем образом: «Это когда человек субъективно организует себя таким образом, что отец в форме идеала Я, не такого уж злобного, становится означающим, опираясь на которое, юное существо любого пола может видеть себя в выгодном для себя свете, будь то за рулем спортивного автомобиля или с партбилетом в руках» [4, с. 370]. Здесь Лакан также подчеркивает необходимость выделить измерение означающего Имени Отца, чтобы впоследствии с ним как-то обойтись. Забегая вперед, можно сказать, что на этих основаниях в поздних семинарах Лакана будет выстраиваться концепция эскабо.
Различение Сверх-Я и Я-Идеала оказывается значимым не только в теоретическом, но и в практическом отношении. Обнаружение субъектом собственного Я-Идеала, поиск ключей к пониманию символического долга, снижение напряжения от бесконечно наслаждающегося Сверх-Я (в том числе посредством «сдувания» фигуры Другого), — таковы клинические ориентиры, которые мы можем сформулировать в данном концептуальном пространстве. Разумеется, анализ не исчерпывается этими критериями, поскольку остаются еще вопросы о выборе объекта, судьбах влечений, сублимации, идентификациях, метаморфозах симптома и т. д. Однако обнаружение инстанции Я-Идеала, лежащей по ту сторону Сверх-Я, но в то же время теснейшим образом с ним связанной, указывает на одно из возможных направлений анализа, которое позволит сохранить психическое расщепление и возможность испытывать стыд как индикатор связи с Другим и при этом обнаружить иной тип отношений как со своим собственным Я, так и с требованиями закона.
Выходные данные статьи:
Беркутова В. В. О различии инстанций Сверх-Я и Я-Идеал в психоанализе // VI Фрейдовские чтения: категории различий в психоанализе и психологии. Сборник научных трудов по материалам международной научно-практической конференции, проведенной в АНОВО «Восточно-Европейский Институт психоанализа» 10.05.2022 г. / Под ред. проф. М. М. Решетникова. СПб.: ВЕИП, 2022. С. 5—23.
Автор: Вероника Валерьевна Беркутова
Библиографический список:
1. Алеман Х. Об освобождении. Психоанализ и политика. М.: Горизонталь, 2019. 224 с.
2. Вандермерш Б. Стыд // Лаканалия. 2013. № 13 («Стыд»). С. 58—60.
3. Лакан Ж. Еще (Семинары: Книга XX (1975)). М.: Гнозис; Логос, 2011. 176 с.
4. Лакан Ж. Перенос (Семинары: Книга VIII (1960/1961)). М.: Гнозис; Логос, 2019. 432 c.
5. Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинары: Книга I (1953/1954)). М.: Гнозис; Логос, 1998. 432 c.
6. Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа, 1996. 623 с.
7. Мазин В. Некоторые соображения по поводу сублимации // Лаканалия. 2019. № 30 («Zer0»). С. 48—57.
8. Мазин В. Переход к действию и самонаказующая паранойя // Лаканалия. 2020. № 33 («Акт»). С. 16—35.
9. Салецл Р. Бег на месте. Человек человеку вирус. СПб.: Скифия-принт, 2021. 284 с.
10. Фрейд З. Массовая психология и анализ Я // Фрейд З. Вопросы общества. Происхождение религии. М.: ООО «Фирма СТД», 2007. С. 61—134.
11. Фрейд З. О введении понятия нарцизм // Фрейд З. Психология бессознательного. М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С. 39—72.
12. Фрейд З. Экономическая проблема мазохизма // Фрейд З. Психология бессознательного. М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С. 291—352.
13. Фрейд З. Я и Оно // Фрейд З. Психология бессознательного. М.: ООО «Фирма СТД», 2006. С. 291—352.
14. Юран А. Счастливый субъект психоанализа // Лаканалия. 2012. № 10 («Счастье и наслаждение»). С. 43—50.
15. Bonnet G. Le moi et ses doubles // Imaginaire & Inconscient. 2004. № 2 (14). P. 23—34.
16. Bulat-Manenti G. Débusquer le sujet: les débuts d’analyse dans la clinique actuelle // La clinique lacanienne. 2013. № 2 (24). P. 25—38.
17. Caroz G. Névrose sans père? // Quarto. 2016. № 114. P. 84—89.
18. Hofstein F. Prendre sur moi // Essaim. 2017. № 2 (39). P. 7—9.
19. Lagache D. La psychanalyse. Paris: P.U.F., 2019. 128 p.
20. Strachey J. The Nature of the Therapeutic Action of Psychoanalysis // The International Journal of Psychoanalysis. 1934. № 15. P. 127—159.
21. Vanier A., Chaffel B., Vermont É. Au-delà de la loi, le Surmoi // Enfances & Psy. 2012. № 4 (57). P. 16—26.
22. Žižek S. The Metastases of Enjoyment: Six Essays on Woman and Causality. New York: Verso, 1994. 228 p.
Психоаналитик, преподаватель ВЕИП