Статья о двух моделях чудовищности на примере скульптора Джованни Лоренцо Бернини и героя романа Патрика Зюскинда «Парфюмер» Гренуя.
Гений или чудовище
Почему красота требует жертв?
Есть художники, работающие с натурой. А есть — работающие с натурщиком. Разница в том, что остается от натуры.
Жили-были два творца, одинаковых с лица. Один существовал в XVII веке, его звали Джованни Лоренцо Бернини, и он превращал человеческую плоть в мрамор. Второго звали Жан-Батист Гренуй, он превращал тело в запах. И был он персонажем не нашей сказки, а героем романа Патрика Зюскинда «Парфюмер».
Но это повествование вовсе не сказка, а потому мы разберём, что же такого сделал главный герой Зюскинда. В сказке должен быть счастливый финал и мораль, а у нас остаётся вопрос: эти творцы — гении или чудовища?
Гренуй — это Бернини, у которого отняли всё человеческое, оставив только «голую» гениальность. Бернини — это Гренуй, которому повезло родиться с чувствами и покровительством. Две модели одного механизма? Или два разных механизма, выдающих похожий результат?
Один — живой, кричащий, влюбляющийся и мстительный. Второй — пустой, не имеющий даже собственного запаха. Оба — гении. Оба — чудовища. Но чудовищность у них разной природы.
И чтобы понять эту разницу, посмотрим, как устроено их восприятие мира.
Резец и дистиллятор
Оба искали одно и то же: возможность остановить исчезновение тела; вырвать его из времени, оставить навсегда.
Бернини решал эту задачу, используя резец и каррарский мрамор. Посмотрите на «Похищение Прозерпины»: пальцы Плутона вдавливаются в бедро нимфы, и камень под ними ведёт себя как живая кожа — проминается, уступает. Это не имитация жизни. Это её замещение. Мрамор получает свойства плоти, но не разлагается. Он застывает в моменте, который никогда не закончится. Крик Прозерпины будет звучать вечно в камне.
Гренуй делал это иначе. У него был только нос, способный разложить любой запах на составляющие и запомнить их. Он использовал дистиллятор, устройство для извлечения эфирных масел из растений. Но Гренуй применял его к живым девушкам, которых буквально выпаривал. Он забирал у тела самое эфемерное, летучее — его запах, — и заключал в стекло.
Бернини делал невидимое видимым. Он брал эмоцию — ужас, экстаз, ярость — и придавал ей форму, которую можно обойти вокруг.
Гренуй делал невидимое… всё равно невидимым, но значимым. Его искусство нельзя увидеть, только вдохнуть.
В этом разница между ними.
Тело как материал
Бернини был человеком телесным в самом прямом смысле. Он жил, любил и чувствовал телом. Его страсть к Констанции Бонарелли была физической — он обладал ею. Она была его любовницей. Когда она изменила ему с его же братом, Бернини приказал слуге изрезать ей лицо. Изуродовать то, что он сам когда-то желал. Это поступок человека, для которого внешнее, плотское имеет колоссальное значение.
А потом он создаёт «Давида». Герой ещё не бросил камень, но уже скручен в напряжении, губы сжаты, взгляд прицелен. Лицо искажено гримасой предельной концентрации ненависти. Искусствоведы до сих пор спорят, есть ли в этих чертах Констанция. Доказательств нет. Однако известно, что чаще всего он работал с живой натурой. Смотрел на людей и переносил увиденное в мрамор. Что, если даже изуродованное лицо женщины, которую он сначала желал, а потом наказал, стало для него просто моделью? Моделью боли, зафиксированной дважды: сначала ножом на живом лице, потом резцом — на каменном.
Это психология хищника, который не убивает жертву, но оставляет на ней свои отметины. Чудовищность Бернини замешана на страсти, ревности и власти. Когда Констанция перестала принадлежать ему, он уничтожил её красоту. А затем присвоил снова — уже в мраморе, навечно.
Гренуй — другое
Он вообще не воспринимал других как людей. Для него существовали только запахи. Девушка с рыжими волосами, которую он убивает первой, интересует его только как носитель уникального аромата. Когда она умирает и запах начинает рассеиваться, Гренуй не чувствует раскаяние или удовольствие. Только досаду: материал испорчен, нужно искать новый.
Это психология не хищника — это психология функции. Зюскинд пишет его как существо, лишённое собственного запаха и, вероятно, души. Он проходит сквозь мир, как вода сквозь пальцы.
Гренуй — гений без лица. Он становится видимым только тогда, когда надевает на себя чужой запах. Буквально: в романе он создаёт для себя «человеческий» аромат, смесь пота, кожи, дёгтя и люди вдруг начинают его замечать. Но это не он, а маска, составленная из чужих молекул.
Согласие
Бернини знал, что такое добровольная жертва. «Экстаз святой Терезы» — скульптура о женщине, которая хочет, чтобы в неё проникли. Пусть даже копьём. Тереза Авильская сама описала свой мистический опыт: ангел вонзает ей в сердце золотое копьё, и боль так сладостна, что она не желает её прекращения. Бернини взял этот текст и придал ему форму. Тело Терезы запрокинуто, глаза закрыты, рот приоткрыт — классические признаки экстаза. Это не насилие, а добровольное подчинение, где боль становится путём к наслаждению. Ирония в том, что он мог бы её спросить. Но не спросил. То есть Бернини понимал добровольное подчинение, но сам его не предлагал Констанции. Она не давала согласия.
Её тело использовали дважды без её воли. Сначала ножом слуги. Потом — резцом Бернини. И если первое было преступлением, то второе — искусством. Но для неё разницы не было. Она осталась с изуродованным лицом и, возможно, навечно застыла в камне.
У Гренуя эта градация отсутствует полностью. Все его жертвы — недобровольные. Они не знают, за что умирают. Они не видят в нём угрозы: он кажется жалким, невзрачным, даже отталкивающим. Он вызывает не страх, а желание отвернуться. Потом они просыпаются мёртвыми.
Но вот что важно: Гренуй не получает удовольствия от самого акта убийства. Он не садист. Садизм предполагает наслаждение от чужого страдания. Гренуй страх своей жертвы нюхает, и он ему неприятен, потому что портит чистоту аромата. Звучит ужасно, но он считает, что адреналин, пот ужаса — всё это искажает запах, делает его резким, негодным для дистилляции. Гренуй убивает не ради власти над жертвой. Он убивает, потому что иначе не добыть ингредиент.
Это не оправдание. Это уточнение.
Бернини хотя бы знал, что делает. Он был человеком, способным к рефлексии, к страсти. И это не помешало ему создать «Давида» с лицом Констанции. Доказательств нет, но мне нравится видеть в этом связь. Его чудовищность — человеческая. Её можно понять, даже если невозможно простить.
Чудовищность Гренуя — иная. Она пуста. В ней нет ни злобы, ни любви, ни мести. Есть только задача как у садовника, срезающего цветок.
Так кто страшнее?
Страшнее тот, у кого есть выбор и в ком мы узнаём себя.
Признание, любовь или безумие
Бернини был гением при жизни. Он был звездой Рима, вторым Микеланджело, человеком, который «победил мрамор».
Когда он изуродовал Констанцию, его простили. Бернини продолжил работать. Его преступления стали неудобной биографической деталью, сноской в монографиях, но не поводом пересмотреть отношение к его искусству.
Почему? Потому что гений нужнее справедливости. Он давал Риму то, что Рим хотел: величие, чувственность, драму, застывшую в мраморе.
Гренуй не вписался никуда.
Он творил в подвале, в темноте. Его шедевр — абсолютный аромат, способный внушить любовь и обожание любому, кто его вдохнёт. Только в финале, когда он выливает духи на себя посреди парижского Кладбища Невинных, толпа бродяг и проституток разрывает его от любви. Они буквально съедают его, потому что не могут насытиться красотой, которую он излучает.
Бернини умер в восемьдесят один год, в собственной постели, оплаканный учениками и заказчиками. Его мрамор стоит в Галерее Боргезе. Туристы фотографируют пальцы Плутона на бедре Прозерпины, восхищаются «Экстазом Терезы», спорят о ракурсах и освещении и даже не знают про Констанцию.
Гренуй исчез. От него не осталось ничего. Ни костей, ни запаха.
Природа не дала Греную ни запаха, ни лица, ни души. Он не способен на рефлексию, потому что рефлексировать некому. Его чудовищность — механическая, как у дистиллятора, который не спрашивает, что внутри колбы.
Бернини — живой. Он знал, что такое страсть, боль — чужая и, возможно, своя. Он читал Терезу, понимал добровольное подчинение, различал согласие и насилие. И всё равно приказал изрезать лицо женщине, которую когда-то хотел. А потом, возможно, вырезал её черты в мраморе. Он не был слепым инструментом. Он был человеком с руками, которые могли не только держать резец, но и остановить слугу с ножом. И ключевое здесь — мог.
Именно это делает его страшнее, потому что Гренуй пустота, у которой нет цели. Но есть инстинкт — достать запах, чтобы существовать. Ни больше, ни меньше.
Что остаётся после?
Бернини оставил мрамор.
Гренуй оставил пустоту.
Но если вдуматься, итог один. Оба доказали: красота — это не дар, а изъятие. Она всегда что-то забирает. Мы редко спрашиваем, кто заплатил за эту красоту, не хотим знать. Потому что, если узнаем, придётся выбирать.
Либо признать, что красота не стоит таких жертв. Но тогда куда девать всё мировое искусство? Либо признать, что стоит. И тогда чем мы лучше папы Урбана VIII, закрывшего глаза на изуродованное лицо?
Но есть третье, более трезвое: перестать путать эстетическое величие с нравственным правом.
Ни Бернини, ни Гренуй не заплатили сами. Страстный, яркий Бернини, который использовал боль для работы. И лишенный эмпатии, пустой Гренуй, который даже не понял, что натворил.
Один вызывал страх. Второй — отвращение. Но страх тяжелее.
Я не могу сказать, кого боюсь больше. С одной стороны, вероятный и реальный садист, который ищет вдохновение в изуродованном лице. Но чьи скульптуры захватывают дыхание. С другой — книжный убийца, история которого показывает к чему может привести бесчеловечность. Однако кое в чем я уверена. Выдуманный серийный убийца максимум напугает, а реальный человек может по-настоящему навредить.
Библиографический список
- Парфюмер. История одного убийцы: роман / П. Зюскинд; пер. с нем. Э. В. Венгеровой. — СПб.: Азбука-классика, 2006. — 352 с.
- Тереза Иисуса (святая). Жизнь святой Терезы Иисуса / святая Тереза Иисуса; пер. с исп. — М.: Издательство францисканцев, 2017. — 352 с.
- Тарханова С. Великие архитекторы [Электронный ресурс] / С. Тарханова. — Москва: Комсомольская правда: Директ-Медиа, 2016. — 72 с.
Автор: Райсана Николаевна Кривошеева
Кривошеева Райсана
Студентка I курса социологии с планом перевода на психологию
Telegram-канал: https://t.me/get_los_mr